жевала лимон. Несколько студентов постарше сидели с зачарованным видом, и Кип с ужасом подумал: «Неужели я тоже стану вот таким?» Конечно, Кип знал, что Хромерия – пристанище наук, однако он всегда считал, что речь идет о практическом знании!
От нечего делать он принялся рассматривать витражные мозаики, окаймлявшие все пространство над хорами. Вон сам Люцидоний, в белом облачении, с благостным видом, в окружении своих парийских воинов. Его кожа была на пару тонов светлее, чем у них. Интересно: Кип всегда считал, что он тоже был выходцем из Парии. Или, может быть, имелось в виду, что он не был своим даже для парийцев?
Внезапно Кипу представилось, какие яростные споры кипели, когда делались эти витражи, относительно того, какого именно оттенка была кожа Люцидония. Он знал, что парийцы заявляли на него свои права, а их главными конкурентами в этом вопросе были их соседи и соперники по богатству и могуществу, светлокожие рутгарцы. Чем темнее изображался Люцидоний, тем больше рутгарцы воспринимали это как оскорбление для себя.
И вот теперь, несмотря на то что витраж был сделан столетия спустя после смерти Люцидония, люди будут смотреть на эти окна и считать, что поскольку изображение древнее, оно должно соответствовать действительности.
«Потрясающе. Жалко, что нельзя знать это наверняка».
…О, черт! Это ведь в точности то самое, чем занимается тут этот старый пердун, разве не так? Пытается перевернуть мир, основываясь на значении одного слова, так же как Кип вообразил, будто мир может стать другим из-за кусочка цветного стекла!
Синий люкслорд опять понизил голос, и Кипу приходилось уже наклоняться вперед, чтобы его расслышать. Однако до него долетело одно слово, привлекшее его внимание: «Светоносец».
– …именно поэтому фигуру Светоносца следует понимать как метафору, обозначающую каждого из нас. Каждому из нас суждено нести свет в темные закоулки мира. И я не говорю о миссионерстве! Если религия варваров, живущих за Вратами Вечной ночи, их удовлетворяет, кто мы такие, чтобы менять их образ мыслей? Разве они не такие же дети Орхолама? Нет, нам следует принести свет в темные закоулки наших собственных жизней – проявлениями доброты и щедрости, добрыми словами в адрес других людей, неограниченной любовью. Светоносец – не тот, кто придет! Слушайте, о дети Ама: Светоносец – не один человек! Мы все здесь Светоносцы!
«И тут люксиаты, выпучив глаза, с воплями понеслись прочь из зала, чтобы омыться в молоке». Кип едва не расхохотался вслух, представив себе эту картину.
«Елки-палки, Кип, тебе надо лучше высыпаться!»
На кафедру взобрался верховный люксиат. Даже не взглянув на Клитоса Синего, он обратился к хору:
– В завершение я бы попросил вас спеть «Прости нас, Отец Света!»
Судя по всему, это было не то песнопение, которое планировалось. Ну что ж…
Впрочем, хор спел то, что требовалось, и спел превосходно. Когда последние звуки замолкли, все понемногу потянулись к выходу.
– Что это было? – спросил Кип у Бен-хадада.
– Дикая ложь прямиком из адской бездны, – ответил тот. Две девушки в переднем ряду обернулись и посмотрели на него, но он не обратил внимания. – Насчет Светоносца всегда спорили. Кто он такой, суждено ли ему прийти в будущем или он уже приходил. В Хромерии принято верить, что он уже был – что Люцидоний и был Светоносцем. В конце концов, само его имя означает «дающий свет»…
– Но ты считаешь, что это не так? – уточнил Кип.
– Я не знаю всех доводов, но мои родители в это не верят.
Кип поглядел на него с удивлением: он в жизни не слышал ничего глупее. Судя по внезапно помрачневшему лицу Бен-хадада, тот и сам это понимал.
– Я не хочу жить в эпоху, когда вся история уже закончилась, – добавил он, как бы оправдываясь.
Что тоже было глупо: «мне не нравится, как устроен мир, – значит, он устроен по-другому»? Хорошо хоть, по крайней мере, на этот раз Кип сумел удержаться и не произнести это вслух.
– Считается, что Светоносец будет гениальным цветомагом, – внезапно проговорила Тея, до этих пор державшаяся непривычно тихо. – Это будет воин, сметающий перед собой все препятствия. Еще в молодости он покажет свое величие; он будет совершать такое, что до него считали невозможным, и вернет нас на истинный путь. А Люцидоний даже не был хорошим извлекателем – да, он придумал, как изготавливать цветные линзы, но это вряд ли делает его гением, правда? Светоносец будет нас защищать. Он будет низвергать богов и убивать королей.
«Я убил одного короля». По спине Кипа пополз холодок.
– Никаких королей больше нет, – вмешался в их разговор паренек постарше. – Люцидоний убил последнего. И последних богов тоже.
– Это сделали люди Люцидония, а не он сам, – возразил Бен-хадад.
– Какая разница? – парировал парень. – Когда ты говоришь, что Цветной Владыка взял Гарристон, ты ведь не имеешь в виду, что он взял его своими пальцами? Ты даже не имеешь в виду, что он сделал это в одиночку. Ты говоришь о том, что это было сделано по его воле. Именно так…
– Дети! – окликнул их облаченный в черную рясу люксиат голосом, в котором сквозило отвращение. Кип подумал о том, как давно он слушает их разговор. – Вы повторяете полузабытые глупости ваших родителей и суеверный вздор непросвещенных. Отправляйтесь по своим лекциям! Я не потерплю вашего богохульства в этом святом месте. Убирайтесь!
Глава 34
– Это платье недостойно твоей красоты, – сказал Лив молодой человек, когда она вышла из складского помещения, которое делила с несколькими женщинами и их детьми, потерявшими свои гарристонские жилища. – И это жилье совсем не то, что подобает девушке с твоими талантами.
Он улыбнулся ей улыбкой человека, осознающего собственное великолепие:
– Я Зимун. Я буду твоим наставником.
Он и был бы великолепен, если бы его внешность не портил пластырь, целиком закрывавший нос, и синяки под глазами. На вид Зимуну было лет шестнадцать или семнадцать, как и самой Лив, – может быть, немного старше, а может быть, он просто держался так, будто он старше. У него были копна курчавых черных волос, орлиный нос, который из-за пластыря казался еще больше, широкий рот и безупречно белые блестящие зубы. Кожа аташийца, густые брови, светло-голубые глаза с радужкой, окруженной кольцами нескольких цветов. На нем была новенькая белая рубашка (у кого может найтись свежая рубашка сразу же после кровопролитного сражения?), поверх рукавов которой предплечья обхватывали многоцветные наручи – пять широких цветных полос на белом фоне. На его плечи был накинут блистающий чистотой плащ с таким же узором: черная мохнатая полоса, обозначавшая под-красный, далее красная, оранжевая, желтая и зеленая. Пятицветный полихром. Пятицветный!
Во всей Хромерии было, наверное, не больше двадцати пятицветных – ну, может быть, еще парочка пока что тренировалась. Если этот парень и держался самоуверенно, у него была на это причина.
«Невыносимо!»
– Тебя что, кто-то побил? – спросила Лив.
«Ах, как грубо!»
– Все еще хуже: мне заказали убийство, а я провалил задание. Мне разбили нос, а потом еще и здесь побили за неудачу, когда я вернулся. Между прочим, проплыв несколько сотен шагов в море, кишащем акулами!
Он улыбнулся.
– Ты шутишь!
– Если
