— Хочешь, я сделаю?
— Нет, — ответил я боярину.
С ним я мог говорить почти обо всем. Евпатий был абсолютно своим человеком. В большую политику и во власть он не лез, но второго такого лихого, авторитетного воеводы на всей Руси сейчас было не сыскать — даже после того, как многие проявили себя в мясорубке с монголами.
В этом заключалась его главная ценность. Смущало меня, да и многих других, лишь одно: Коловрат оставался откровенным, упертым язычником. Впрочем, прагматика брала свое — он отнюдь не чурался носить на могучей груди православный крестик. А порой, когда того требовал политес, даже осенял себя крестным знамением и захаживал в церковь. Делал он это, разумеется, не для спасения души, а исключительно из политических и дисциплинарных соображений.
Ближе к обеду, когда бледное зимнее солнце перевалило за зенит, началось то, что в своей голове я привычно окрестил «установочной конференцией». Первое большое собрание власть имущих людей раздробленной Руси.
— Все знаете вы меня, — говорил Владимир, которому и следовало начинать сложный разговор. — По чести править буду. И сыну своему об том накажу. И отцом нареку на венчании моем на царствие и с Александрой Брячиславовной.
Ну отцом — это уже лишнее. А так… Да, со всех сторон обкладывали смоленского князя. Полоцкая княжна Александра, ставшая в иной реальности женой Александра Невского, нынче сосватана за Владимира Юрьевича. И Полоцк, считай, что наш, царский. Посадника там ставить царь будет. А ведь Смоленск облизывался и на Полоцк и на Витебск.
Молчание… Все ждали дальнейшего развития. И тут сказал я…
— Как писал еще преподобный Кирилл Туровский, и как гласит «Слово о полку Игореве»… — мой голос разносился под высокими сводами специально выстроенного в посаде громадного терема. — Только когда разрозненные силы земли русской объединились в один кулак, у нас получилось выгнать монголов! Сама Богородица, покровительница земли русской, дала нам в руки новые знания и те ремесла, которые уже сейчас приносят много серебра и небывалых богатств всем землям, что войдут в наше новое, единое царство…
Я говорил жестко и уверенно. Все условия для того, чтобы диктовать свою волю, были выполнены. Мы разбили злейшего врага, который намеревался стереть русских людей в пыль. И прямо сейчас моя армия — огромная, спаянная кровью сила — не распущена по домам. Она тренируется. Она готова в любой момент поучаствовать в православном крестовом походе на псов-рыцарей, которые всё глубже загоняют свои занозы в северные русские земли.
Но все присутствующие здесь князья и бояре прекрасно понимали и другое. Эта же самая сила, закаленная в боях с Ордой, способна играючи сместить любого несогласного князя. В этом и заключался мой главный, недвусмысленный кнут. А еще ходили легенды… я сам их пустил по миру, что оружие у нас есть, да такое, что бегут монголы и все, кто увидят его. И ведь мало в чем не правы.
Однако были и пряники, с которых я благоразумно начал разговор. Я обещал им процветание, и эти слова не были пустым звуком. Все уже знали о той колоссальной торговле, которую мы развернули с генуэзцами. Знали, что к ней активно подключаются осколки Византийской империи и жадная до прибыли Венеция. Это был залог того, что на русские земли полноводной рекой хлынет серебро.
Более того, я прямо здесь, в Гомеле, уже начал чеканить собственную, стандартизированную монету идеальной формы. Секрет крылся в новом станке — винтовом балансирном прессе, изобретение которого в моем прошлом мире принадлежало англичанам века эдак из восемнадцатого.
Завершая свою речь, я четко обозначил все плюсы нашего союза и предельно откровенно, глядя им в глаза, озвучил минусы. Им придется поступиться своим суверенитетом. Придется забыть о лествичном праве и перейти к жесткому майорату — наследованию земель только старшим сыном, чтобы прекратить бесконечное дробление государства.
Когда я замолчал, в большом тереме повисла тяжелая, звенящая тишина. Слишком многое им предлагалось отдать. Слишком многое предлагалось взамен.
— Церковь сие великое начинание поддерживает всемерно. Будьте благоразумны, князья, — разорвал тишину густой, властный бас митрополита Киевского и всея Руси Иосифа.
С ним я плотно поработал еще осенью. Заручиться безоговорочной поддержкой Церкви было жизненно необходимо. Именно священники сейчас с каждого амвона, во всех храмах вещали о победе над монголами как о чудесном явлении Богородицы и ее святом покровительстве моим начинаниям. Придумать более мощную, всепроникающую пропаганду в тринадцатом веке было просто невозможно. Народ истово молился, язычники стали забывать системно ходить на капища.
И мне было чем задобрить Иосифа.
— Я выстрою новый, величественный храм в самом Константинополе, если ты, владыка, всемерно поддержишь мои дела перед князьями, — пообещал я ему на той тайной осенней встрече. — Мы заберем Царский город у латинян и поставим василевса, на которого ты укажешь.
Словами дело не ограничилось. Митрополиту в казну было передано столько чистого серебра и золота из отбитого монгольского обоза, сколько не имел в своих подвалах ни один, даже самый богатый русский князь. А в довесок я передал церковникам часть новых технологий, лично познакомив Иосифа с моим главным инженером-мастеровым Властом. Тот уже умел работать с кирпичем, с цементом и бетоном.
Митрополит свой выбор сделал. И теперь его голос гирей упал на чашу моих весов. И, похоже, что деваться иным больше некуда. Но… нужно было срочно развивать систему дворянства, чтобы опираться на нее. Царю придется испомещать своих подданных и тогда никакой князь не пискнет. Не будет у него силы пищать.
— Помиж собой ссоры не потерплю боле, — меж тем распылялся владыко. — Всех призываю пойти латинских лицарей бить и стать единым целым, чтобы и ордынцев рвать в клочья и папистов.
И было видно, что князья не хотели быть отлученными от церкви. Выгонят же с насиженных мест. Так что все у нас получится. России быть!
Глава 22
Юрьев.
18 июня 1240 года
Юрьев — город поистине великой воинской славы. Впрочем, и Кукенойс, и Герцике — тоже города славные, омытые кровью и повидавшие немало доблести. Здесь бились отчаянно и яростно.
Вот только силы с самого начала были не просто неравными: это походило на то, как если бы неоперившийся юнец, почти отрок, решил выйти за околицу на смертный поединок чести с матерым, с ног до головы закованным в железо наемником. Но ведь не забоялся юнец! Вышел, стиснув зубы и сжимая в руках легкий меч. А теперь, судя по всему, правила игры изменились. Отрок привел с собой старших братьев, дядьку и отца — целую рать тех, кто не дурак подраться и чьи кулаки тяжелы, как кузнечные молоты.
Юрьев стонал под пятой рыцарей-меченосцев. И нет, далеко не только этот орден был здесь представлен. Подтягивались мрачные тевтонцы, мелькали белые плащи с черными крестами, а по лагерным слухам, к дележу пирога поспешили даже тамплиеры. Запад собирал свои лучшие клинки.
После того как у Чудского озера удалось изрядно пустить кровь дюжине знатных рыцарей, обе стороны начали всерьез готовиться к большой войне. Правда, подготовка новгородцев, которые первыми и ударили по крестоносцам, выглядела весьма своеобразно.
Заключалась она в том, что гордые мужи на неделе по несколько раз собирали вече, надрывали глотки, до хрипоты спорили и всё никак не могли решить, как же им быть дальше. Они слишком привыкли к своей вечевой вольнице. Привыкли к тому, что стоит лишь ударить в колокол да послать гонцов к любому князю, посулив ему горы серебра и наобещав с три короба светлого будущего — и тот растает. Примчится со своей верной дружиной проливать кровь за вольный народ Господина Великого Новгорода.
А вот сейчас — не прокатило.
Нет, конечно, желающие поначалу нашлись. Стародубский князь Иван Всеволодович, последний из могучего некогда семени Всеволода Большое Гнездо, было дело, согласился. Как-никак считалось, что сесть на княжение в Новгороде — дело не только зело почетное, но и баснословно прибыльное.
