единой надписи.
— Здесь все снимки и анализы. Но помните, Альфонсо Исаевич, об этом не должна знать ни одна живая душа в отделении. Оперировать будете в закрытом блоке.
Ал молча забрал папку. На его губах вновь появилась та самая фирменная, ироничная полуулыбка человека, который привык держать судьбу за горло.
— Подготовьте мою операционную бригаду. Катеньку и Петра Сергеевича. И ради бога, Борис Ефимович, спрячьте коньяк. Вам еще предстоит встречать правительственную охрану.
Он поднялся и уверенным шагом направился к выходу, унося с собой главную интригу этой зимы.
Ал плотно закрыл за собой дверь ординаторской и дважды повернул ключ в замочной скважине.
В комнате царил привычный, успокаивающий полумрак. Старая чугунная батарея уютно потрескивала, отдавая свое густое, домашнее тепло.
За окном, в сизых сумерках надвигающегося вечера, продолжал свой неспешный танец крупный московский снег, засыпая больничный двор пушистыми сугробами.
Хирург бросил безымянную картонную папку на стол, щелкнул выключателем настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром и неторопливо закурил. В его распоряжении было всего несколько часов, чтобы разгадать эту сложнейшую медицинскую головоломку.
Он достал из папки стопку рентгеновских снимков и по одному закрепил их на матовом светящемся экране негатоскопа.
Для местных светил медицины эти мутные, размытые черно-белые разводы были сродни гаданию на кофейной гуще.
В своей прошлой жизни, там, в далеком будущем, Ал привык к безупречной четкости МРТ, цветным трехмерным проекциям и точнейшим компьютерным расчетам. Но здесь, в наивных семидесятых, его главным диагностическим аппаратом была собственная интуиция и колоссальный мышечный опыт хирурга из двадцать первого века.
Он глубоко затянулся терпким табаком, прищурив потемневшие фиалковые глаза.
В пухлой медицинской карте не было ни единого упоминания имени, должности или хотя бы возраста пациента. Все личные данные были тщательно, с параноидальной аккуратностью вымараны черной тушью. Остались только сухие, пугающие цифры анализов и эти бледные тени на пленке.
Ал медленно скользил взглядом по снимкам, мысленно дорисовывая недостающие детали.
Его мозг работал четко и хладнокровно, отсекая панические диагнозы консилиума и выстраивая единственно верную анатомическую картину.
Опухоль расположилась крайне неудачно. Она коварно оплела жизненно важные сосуды, словно дикая виноградная лоза. Одно неверное движение тяжелого углеродистого скальпеля — и высокопоставленный пациент истечет кровью прямо на операционном столе, а третья городская больница лишится всего руководящего состава.
Но Змий видел то, чего не замечали другие.
Сквозь зернистость старой пленки его опыт разглядел крошечный, почти невидимый просвет — единственный безопасный путь к сердцу проблемы. Тот самый ювелирный маршрут, который местной профессуре казался невозможным.
Хирург затушил сигарету о край тяжелой хрустальной пепельницы и сделал большой глоток крепко заваренного, уже успевшего остыть чая.
План операции сложился в его голове безупречно — от первого, стремительного разреза до последнего аккуратного внутреннего шва. В нем проснулся тот самый первобытный, холодный азарт гения, который готовился в очередной раз бросить вызов самой смерти. И выиграть эту партию вчистую.
Ал аккуратно сложил снимки обратно в папку, запер ее в массивный металлический сейф и стянул через голову накрахмаленный белый халат.
Сложная работа требовала максимальной концентрации, но сейчас ему было жизненно необходимо сбросить это напряжение. Там, за заснеженными окнами больницы, его ждала Лера. И прежде чем снова стать безжалостным богом хирургии, он собирался побыть просто счастливым влюбленным мужчиной.
Зимние сумерки мягко опустились на Москву, зажигая вдоль улицы Горького цепочки теплых желтых фонарей. Густой снегопад превращал город в сказочную театральную декорацию, укрывая асфальт чистым белым ковром.
Ал стоял у служебного входа Большого театра. В кармане его драпового пальто лежала зажигалка, но курить совершенно не хотелось. Он глубоко вдыхал морозный воздух, пытаясь выветрить из головы мысли о предстоящей тайной операции, засекреченных рентгеновских снимках и дрожащем главвраче.
Тяжелая дубовая дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Лера. Уставшая после многочасового прогона, она плотнее запахнула светлое зимнее пальто. Из-под пушистой шапки выбилась пара непослушных пепельно-рыжих прядей, а в ее глубоких темных глазах невероятно красиво отражался свет уличных фонарей.
Хирург шагнул ей навстречу и по-хозяйски подхватил под руку. Он решительно уводил свою приму подальше от чужих взглядов, в самую гущу этой звенящей зимы. Колоссальное внутреннее напряжение требовало выхода, и Змию было жизненно необходимо сбросить с себя груз чужих судеб, чтобы побыть просто счастливым человеком.
Возле освещенного киоска он неожиданно остановился. Подмигнув растерявшейся балерине, Ал достал мелочь и купил два настоящих эскимо на палочке в хрустящей шоколадной глазури.
— Ты сошел с ума, — звонко и совершенно искренне рассмеялась Лера, когда он вложил ледяное лакомство в ее руку в тонкой перчатке. — На улице минус пятнадцать!
— Лучший хирург столицы лично гарантирует, что ни один микроб не выживет после моей терапии, — бархатно отозвался Ал, откусывая шоколад.
В его фиалковых глазах плясали такие озорные, абсолютно мальчишеские искры, что девушка не выдержала. Она откусила кусочек, смешно жмурясь от удовольствия. Мороженое на морозе казалось каким-то совершенно особенным, забытым вкусом из далекого детства.
Они свернули в тихий, заснеженный сквер. Ал, не доев свое эскимо, вдруг наклонился, зачерпнул горсть пушистого снега и с ловкостью фокусника слепил ровный снежок. Белый снаряд мягко и безобидно рассыпался о плечо ее пальто.
— Ах так? — балерина тихо ахнула от неожиданности, ее выразительные глаза азартно блеснули. — Ну держись, доктор Змиенко!
Она мгновенно забыла об усталости и строгой дисциплине. Снежки полетели один за другим. В тихом московском дворике раздался звонкий, счастливый смех. Ал уворачивался с присущей ему мужской грацией и уверенностью, специально поддаваясь и позволяя Лере побеждать в этой шуточной дуэли.
Пытаясь уклониться от очередного меткого броска, девушка оступилась. Она взмахнула руками и с веселым визгом рухнула спиной прямо в глубокий, нетронутый сугроб.
Ал в ту же секунду оказался рядом. Он опустился на колени в рыхлый снег, нависая над тяжело дышащей, смеющейся балериной. Ее роскошные волосы разметались по белому ковру, щеки горели ярким румянцем, а на длинных ресницах искрились тающие снежинки.
Вся суета огромного мегаполиса и министерские тайны окончательно растворились в этом моменте. Мужчина стянул кожаную перчатку и теплой ладонью бережно смахнул снег с ее раскрасневшейся щеки. Смех Леры стих, уступая место глубокому, тягучему предвкушению.
Ал наклонился, накрывая ее губы своими. Поцелуй получился сумасшедшим и контрастным: колючий мороз московской зимы, привкус сладкого шоколада и обжигающий, первобытный жар его дыхания. Лера обвила руками его шею, притягивая к себе и отвечая с отчаянной, искренней страстью, спрятавшись от всего остального мира в этом заснеженном московском сквере.
Глубокая ночь обрушилась на третью
