своей карьере.
В предоперационной густо пахло карболкой, спиртом и горячим металлом из стерилизатора. Этот въедливый, до боли знакомый больничный запах всегда действовал на Ала лучше любого успокоительного.
Он толкнул дверь плечом и подошел к глубоким фаянсовым раковинам. За спиной тяжело дышал Петр Сергеевич. Анестезиолог сегодня был пугающе, кристально трезв, и от этого его трясло только сильнее.
В углу, вцепившись побелевшими пальцами в край металлического столика с биксами, замерла Катенька. В ее огромных глазах плескался такой первобытный ужас, словно за стенкой лежал не больной человек, а сам дьявол во плоти.
Ал молча открыл кран локтем. Тугая струя ледяной воды с шумом ударила в раковину. Он взял жесткую щетку, густо намылил ее едким коричневым мылом и начал методично, с ледяным спокойствием обрабатывать руки.
— Альфонсо Исаевич… — голос анестезиолога дал петуха. Петр Сергеевич нервно одернул свой выцветший зеленый костюм. — Вы хоть понимаете, на что мы идем? Вы видели этих мордоворотов в штатском на каждом этаже? Если он у нас на столе… того… нас же всех к стенке поставят. И Бориса Ефимовича, и нас с вами. Это же расстрельная статья!
Ал невозмутимо продолжал тереть кожу до красноты. Ритмичный звук щетки странным образом успокаивал звенящую тишину кафельной комнаты.
— Петр Сергеевич, голубчик, — баритон хирурга прозвучал на удивление мягко, без малейшей тени раздражения. — Скажите мне как специалист, у товарищей из министерства анатомия какая-то особенная? Может, у них кровь голубая, или сердце с правой стороны бьется?
Анестезиолог растерянно моргнул, сбитый с толку этим нелепым вопросом.
— Д-да нет, вроде обычная…
— Вот именно, — Ал отбросил щетку в раковину и начал смывать пену, держа руки поднятыми вверх. — Там, за этой дверью, нет никаких министров. Нет никаких красных папок, номенклатуры и правительственных дач. Там лежит обычный, страшно напуганный пожилой мужчина, у которого внутри растет дрянь. И мы с вами — единственные механики в этом городе, способные эту дрянь вырезать.
Он повернулся к своей бригаде. С мокрых локтей на кафельный пол капала вода. Фиалковые глаза Ала смотрели тяжело, гипнотически и абсолютно уверенно.
— В операционной нет политики. Там есть только хирургия.
Ал перевел взгляд на медсестру, которая всё еще напоминала натянутую струну.
— Катюша, душа моя. Ты сегодня бледнее своего халата.
Девушка судорожно сглотнула и наконец отмерла, шагнув к нему со стерильным вафельным полотенцем.
— Я боюсь, Альфонсо Исаевич, — едва слышно прошептала она, подавая ткань. — У Бориса Ефимовича чуть инфаркт не случился, когда он узнал…
— Пусть Борис Ефимович пьет свою валерьянку и дрожит в кабинете, это его работа, — Ал тепло, ободряюще улыбнулся, тщательно вытирая каждый палец. — А твоя работа — подать мне зажим именно в ту долю секунды, когда я о нем подумаю. И ты с этим справляешься лучше всех в Союзе. Всю ответственность за исход я беру на себя. Вам понятно?
Магия его непробиваемой харизмы сработала безотказно. Петр Сергеевич шумно выдохнул, промокнул испарину на лбу и как-то сразу подобрался, возвращая себе профессиональный вид. Катенька, поймав уверенный взгляд хирурга, решительно кивнула и потянулась за стерильным халатом для своего врача. Паника отступила перед лицом настоящего мастерства.
Слепящий свет бестеневых ламп ударил по глазам, безжалостно вытравливая из помещения все тени.
Ал шагнул в операционную, держа вымытые по локоть руки перед собой. Катенька ловким, отработанным движением накинула на его широкие плечи хрустящий стерильный халат, туго завязала тесемки на спине и с легким щелчком натянула на его длинные пальцы тонкие резиновые перчатки.
Тишину нарушало лишь мерное, успокаивающее шипение наркозного аппарата да монотонный писк кардиомонитора. Высокопоставленный пациент лежал на столе, надежно скрытый зеленой простыней. Открытым оставалось лишь прямоугольное операционное поле, густо обработанное темным раствором йода.
— Давление, Петр Сергеевич? — баритон хирурга прозвучал глухо из-под многослойной марлевой маски, но в нем звенела железобетонная, абсолютная уверенность.
— Сто двадцать на восемьдесят. Пульс ровный, спит глубоко, Альфонсо Исаевич, — доложил анестезиолог, не сводя напряженного взгляда с дрожащих стрелок циферблатов.
— Отлично. Начинаем. Скальпель.
Тяжелый, цельнометаллический инструмент лег в его ладонь с привычным холодным весом. Ал сделал первый длинный, безупречно точный разрез. На коже мгновенно выступила цепочка рубиновых капель.
— Отсос. Диатермия.
Катенька работала как идеальный швейцарский механизм. Она не смотрела на столики с инструментами, она следила только за пальцами своего хирурга, предугадывая каждую его мысль. Зажимы Бильрота и Кохера мелькали с поразительной скоростью, блокируя малейшее кровотечение. Воздух наполнился специфическим, тяжелым запахом паленой плоти и озона.
Ал продвигался вглубь, аккуратно раздвигая ткани массивными зеркалами. Его мозг, натренированный на филигранных эндоскопических операциях будущего, сейчас работал на пределе, компенсируя нехватку современного оборудования колоссальным опытом и тактильной памятью.
Картина, открывшаяся ему, заставила бы любого местного профессора немедленно зашивать пациента и писать справку о неоперабельности. Уродливое, бугристое новообразование плотным кольцом обвивало брыжеечную артерию, опасно пульсируя в такт ударам сердца. Снимки не показывали и половины реального масштаба катастрофы. Одно неверное движение тупым советским лезвием — и пациент истечет кровью за считанные минуты.
Ал на долю секунды замер, оценивая маршрут. В операционной повисла густая, вязкая тишина.
— Пульс частит, — сглотнув, напряженно бросил Петр Сергеевич. — Альфонсо Исаевич, там же магистральный сосуд… Риск огромный.
— Держите его ровно, Петр Сергеевич. Вы занимаетесь своим делом, а я своим, — ровно и властно ответил Змий. — Катя, диссектор. И приготовь самую тонкую лигатуру, которая у нас есть.
Началась по-настоящему ювелирная, изматывающая работа. Ал действовал на одних лишь интуиции и мышечной памяти, миллиметр за миллиметром отделяя пульсирующую артерию от смертоносной ткани. Тяжелые инструменты в его чутких руках двигались с грацией смычка виртуозного скрипача. Он видел то, чего не замечали другие, чувствовал малейшее напряжение сосудистой стенки даже сквозь плотную резину перчаток.
Жар от мощных ламп плавил воздух. Пот начал заливать глаза.
— Лоб, — коротко скомандовал хирург.
Катенька тут же промокнула его лицо марлевым тампоном, не сбив ни на секунду идеальный ритм операции.
Время потеряло всякий смысл. Существовали только слепящий круг света, ритмичное дыхание аппарата и эта упрямая, натянутая как струна артерия. Ал подвел под опухоль изогнутый зажим, аккуратно перехватил последнюю, самую коварную спайку.
— Ножницы.
Раздался звонкий, сухой щелчок металла. Уродливый кусок пораженной ткани тяжело упал в подставленный медсестрой блестящий лоток.
Ал шумно выдохнул, чуть отстраняясь от стола. Кровотечения не было. Освобожденный от смертельной удавки сосуд пульсировал ровно и мощно. Хирург поднял потемневшие от
