и всё прочее. Обеим бы на пользу пошло разлучиться хоть на пару месяцев. Я всё думал — мож, Лирка психанёт и свинтит куда-нибудь, ан нет.
— Вы не понимаете!
— Я как раз много чего понимаю, — насмешливо возразил жрец. — Это в юности ничего не понятно, но всё интересно. Мне уже таки всё понятно и ничего не интересно. Лирка твоя — бестолочь, и всё тут. Мне хоть сам император иначе скажет, я не передумаю. Коли ты хочешь с неё проклятие снимать, то дело твоё. Снимай. Однако ж я тебе ничем не обязан помогать.
Дервин кивнул и собрался на выход, но старик Валентайн вдруг перехватил посох и ловко ткнул его в спину, останавливая.
— Ты погоди. Садись давай и рассказывай, чего ты задумал. Мож, я присоветую чего? Кашей меня Лунарочка накормила, дел у меня никаких нет, у тебя, судя по всему, тоже. Чего б языками не почесать? И не робей, никому я ничего не скажу.
Все эти дни Дервин держал мысли при себе, но теперь выговориться захотелось, тем более что жрецу он доверял. Лиору Валентайн хоть и недолюбливал и всячески доводил, однако рассказывать о её оплошности во время операции никому не стал. А это дорогого стоит.
Он сел на потемневшую от времени лавку, на одном конце которой стопкой лежали книги, а на другом — какие-то склянки с зельями.
— Вообще, я думал взять маголёт у Кеммера и отвезти Лиру к матери. Рассказать о том, что Лира мне жизнь спасла и попросить маму снять с неё проклятие. Но Кеммер отказал. Потом я думал просто жениться на ней и надеяться на лучшее. Но вы тоже отказали. Значит, буду думать дальше.
— А мать-то знает, как проклятие снять?
— Предполагаю, что да, — ответил Дервин. — Хотя она всегда это отрицала. Но вот что я думаю: если бы она проклятие сняла, то ей бы пришлось признать, что она была неправа и поступила по отношению к Болларам несправедливо. А она этого никогда не признает, по крайней мере, открыто. Кроме того, в каждом споре она одно и то же повторяет: если сама богиня встала на её сторону, значит, проклятие справедливо. Значит, всё правильно сделано. Значит, Боллары это заслужили.
— Так на её сторону Таната встала, а уж она-то любительница правду извратить до неузнаваемости.
Жрец с оханьем поднялся с постели, опираясь на посох, подошёл к окну и взглянул на два плывущих по небосводу ночных светила — Рыжеокую щербатую Танату и Луноликую полную Гесту, чьи лучи высветили его седину и замерцали голубоватым светом в белых бровях и ресницах.
— Знать бы ещё, что наша праматерь обо всём этом думает… — тихонько проговорил он, внимательно вглядываясь в сияющий магическим светом круглый силуэт. — Не напрасно же она вас столкнула…
— Я тоже об этом размышлял, — признал Дервин. — Мне кажется, я должен это проклятие снять. Что именно за этим меня Лиора спасла.
— А мать где, говоришь? Куда ты Лирку собрался везти?
— В Ре́тер. Мама уехала туда несколько месяцев назад, забрав с собой всех младших. Когда твари прорылись наружу из Разлома, отец настоял, чтобы семья находилась подальше от столицы и поближе к его родне. Местры как раз оттуда родом.
— В Ретер, значит… — усмехнулся жрец. — И почему я не удивлён? А ведь если вас здесь поженить, то до Ретера ты можешь и не дотянуть. Мало ли? Столкнётся маголёт с птицей, рухнет, тогда и Лирка погибнет. Толку-то с того, что она уже не будет проклятой?..
— У меня сложилось впечатление, что есть какой-то способ снять проклятие уже после того, как оно активируется. Вернее, не так — что Боллары всё время пытались снимать проклятие с себя, а нужно снимать его с того, кого оно убить должно.
Дервин смотрел на профиль жреца, стараясь прочесть на нём ответ.
— А командор, значится, зажлобил маголёт? Поскупердяйничал? — насмешливо спросил тот.
— Сказал, чтобы я остыл и восстановился. Якобы не надо мне сейчас в небо подниматься. А я чувствую, что надо. Что… будто печёт изнутри, — наконец открылся Дервин.
— Раз печёт, раз сам чувствуешь, как правильно надо поступить, то так и поступай. Может, в любовных делах я не особо сведущ, не довелось как-то. Однако вот что могу сказать: если всё нутро восстаёт против поступка, то не надо его совершать. Если, напротив, требует, то поступай, как просит душа, а потом будь что будет. Душа в нас от Гесты, курсант, и она в нас порой говорит. Кто к её голосу глух остаётся, тот всю жизнь потом мучается.
— И что мне тогда делать?
— Это сам решай. Я скажу тебе так: последняя строчка в моей книге для Лунарочки предназначена, и иному не бывать. Однако ж есть в Ретере мальчишка один, за которым тянется старый должок. Он вас с Лиркой поженит и никаких документов не спросит, тут я на отсечение руку дам. А вот что Лирка даст согласие — это уже на тебе, мальчик мой. Неволить её ни один на свете жрец не станет, поэтому согласие должно быть чёткое и искреннее. Как её уговаривать — тоже решай сам.
Жрец отставил посох, встал за узкую старомодную конторку у окна и принялся строчить. Закончив, запечатал письмо, оттиснув на конверте свой височный узор, и написал адрес и имя: Делоур.
— Так это же главный жрец Ретера, а вы говорили, что мальчишка… — нахмурился Дервин.
— Да, вырос поди, — усмехнулся Валентайн. — Но я его мальчишкой помню, причём мальчишкой дурным и безмозглым. В общем, он тебе не откажет. Вези Лиору в Ретер, женись на ней, а потом снимай своё проклятие, коли уверен, что это возможно. А если невозможно, то не обессудь, курсант.
Жрец передал Дервину письмо, и тот осторожно спрятал его во внутренний карман кителя, как самую большую драгоценность.
— Ты только это… как к матери придёшь с просьбой проклятие с тебя снять, жреца с собой всё же приведи. Мало ли… может, она сама тебя за твои выкрутасы и прибьёт.
— А Делоур согласится нас поженить, если будет знать о проклятии? — спросил Дервин.
— Этого мне знать не дано, курсант. Я чем мог — помог. Остальное решай сам.
Подумав, Дервин сказал:
— У меня будет к вам только одна последняя просьба.
— Наглости тебе,
