class="p1">Он всхлипнул, полез во внутренний карман сюртука и достал оттуда небольшую серебряную ладанку, тускло сверкнувшую в свете свечи, стоявшей на столике.
— Вот, — сказал он. — Это все, что мне от нее осталось. Зачарованная вещь.
Даша протянула руку и коснулась темного серебра.
— Какое на ней зачарование? — спросила она.
Ладанка буквально сочилась зелеными искрами, видимыми только Даше. Они проходили сквозь серебряную поверхность и медленно разлетались в разные стороны. Если верить Фабини, это было признаком очень сильного чародейства, заключенного в предмете.
Но что это могло бы значить? Ее мать была провидицей. Какое чародейство она могла заключить в ладанке?
— Я и сам не знаю, — ответил отец. — Она говорила, что эта вещь может спасти меня в самый темный час. Меня — или кого-то из наших детей. Защитное чародейство. Благословение Заступников. Я до сих пор жалею, что не дал ее тогда Боре. Берег для тебя…
Даша протянула руку к ладанке с опаской, словно там мог быть яд.
— Это… бесчестно, — негромко сказала она.
— Мы с тобой говорили об этом, — вздохнул отец. — Еще там, в деревне, помнишь? Мы с тобой пришли к соглашению. А теперь у тебя на один повод больше для того, чтоб желать смерти этому человеку. И на один повод меньше, чтобы его защищать.
Но Даша все еще не была в полной мере убеждена.
— Не забудь, он применил защитное чародейство на дуэли против Бори, — проговорил отец. — Если… если тебе все удастся, вы будете квиты. И потом… дар Заступников не сработает, если будет применен с бесчестной целью. Это нужно просто на крайний случай. Я уверен, ты справишься и сама.
Несколько мгновений Даша сидела без движения. В голове разом пронеслось все то, что случилось с ней в Маринбурге за эти два бесконечно долгих месяца, и она вдруг поняла, что отец, быть может, прав.
Стужев постоянно нарывается на смерть, не дорожит своей жизнью. Даже если отбросить в сторону всю политику и мысли о том, какой из него выйдет император, нельзя не признать, что Даша ничего ему не задолжала.
А раз так, то она это сделает. Сделает не ради отца и его проблем, в которых он застрял. Нет, на это ей плевать, и на честь рода Булавиных — тоже. Она уже знает, чем пахнет вся эта дворянская честь. Кровью, если не сказать хуже.
Но она сделает это для себя самой, чтобы доказать, что она на это способна. Она — офицер, дворянка и чародейка. Никто не властен над ней, и, уж конечно, не этот ледяной истукан. Не следовало ему становиться на ее пути и не следовало поступать с ней так, словно она какая-нибудь Рымина. Пусть это будет последнее, о чем он подумает перед смертью.
В конце концов, если он не ценит свою венценосную жизнь, то с чего вдруг Даша должна?
Вот и Быстрицкий… она теперь поняла, к чему были его оговорки. Он знает, кто такой Стужев на самом деле. А ей не сказал. Потому что живет такими же ложными понятиями о чести и ставит их выше, чем жизнь друга. Ну и поделом им всем.
— У меня все еще нет секунданта, — сказала Даша рассеянно.
— Я буду твоим секундантом, — ответил отец. — Это немного против правил, но нарушение небольшое. Думаю, секундант противной стороны на него согласится. Это ведь тот взбалмошный поэт? Мне уже успели рассказать о нем. Кажется, он к тебе неравнодушен. Ты сумеешь уговорить его.
— И ты применишь эту штуку?
— Да. Без меня она может не сработать. Именно поэтому мне так важно быть рядом. Но чародейство высвободится, только если ты окажешься в опасности. Я предпочел бы, чтобы все прошло как можно чище. Но и рисковать чрезмерно тоже нельзя. Если бы Боря… впрочем, я уже говорил это.
В покрасневших морщинистых уголках глаз отца снова показались слезы. Он сделал над собой усилие, слегка отвернувшись.
— А ты сделаешь все правильно, — продолжил он, снова овладев собой. — Это будет то же самое, о чем мы с тобой уже говорили. Ты действуешь по старому плану. Ты ради этого и приехала в Маринбург. Да, пока у тебя не вышло, но вот я и приехал для того, чтобы тебе помочь. Мы сделаем это с тобой вместе, а потом…
— А потом я уеду, — сказала Даша. Она сама уже не могла сдержать слез. — Я уеду и никогда больше сюда не вернусь. Я буду служить.
— Хорошо, — сказал отец. — Ты уедешь. Тебе нужно будет время, чтобы принять все это. Но однажды ты поймешь, что поступила правильно. Так всегда было: тем, кто хочет возвышения своему роду, приходится принимать тяжелые решения. Жертвовать многим. Но потом наступает момент, когда они понимают: это того стоило. Нас забудут, наши поступки забудут, особенно тайные. Но наш род останется и будет процветать. Ты выйдешь замуж. Как единственной дочери, тебе дадут право передать фамилию детям. Если у тебя будет сын, он станет новым Булавиным, надеждой и опорой нашего рода. Быть может, он унаследует чародейство, и тогда наш род останется в веках. Ради этого я готов… пресвятые Заступники, дайте мне это увидеть хотя бы на смертном одре.
По его щеке скатилась слеза, а сам он сотворил знак Заступников и замолчал, негромко всхлипывая.
— Хорошо, — сказала Даша. Ей вдруг стало удивительно спокойно. Она приняла решение и больше не колебалась. Она твердо знала, как именно поступит завтра. — Вот только…
Она осеклась.
— Что?.. — Отец поднял на нее глаза, чуть вздрогнув.
— Поклянись мне, что на этот раз я знаю всю правду. Я знаю, у тебя были причины, чтобы лгать мне прежде. И я… я прощаю тебя.
При этих ее словах отец всхлипнул, а затем вдруг упал на колени и поцеловал ее руку. Она погладила его по почти уже совершенно поседевшим жестким волосам.
— Нет, нет, не надо, это неважно, — проговорила она, смутившись. — Просто скажи мне… скажи мне, что теперь я знаю все. Мне было очень тяжело, словно я блуждала в темном лесу, одна, без помощи, без надежды. Но скажи мне, пожалуйста, что теперь я вышла на свет и вижу все ясно. Что теперь вокруг меня нет лжи.
— Это так, дитя мое, — ответил он сквозь слезы. — Ты знаешь все. Все, о чем я никогда не говорил, даже на исповеди. У меня и у самого камень с души свалился оттого, что я смог разделить этот груз с кем-то, кто поймет… и простит меня.
Пару секунд Даша смотрела на него сверху вниз. Свеча, зажженная
