фигню на тему того, что: “ах, это все происки конкурентов, ах, ничего такого не было” — равно тому, что я все признаю. Поэтому я предпочла смешать правду с ложью, чтоб меня точно не поймали.
Я представляла, что может произойти, если в конфликт бывших супругов вмешаются родители. Отец был достаточно человеком прагматично смотрящим на мораль. Про Симонова вообще ничего не стоит говорить. Но что-то в этой истории могло пойти не по плану для них обоих — развязывать какую-то кровную месть, которая однозначно неактуальна в современном обществе, но имеет место быть на уровне диалогов, общения, контактов с теми или иными партнёрами, я все равно не хотела.
— Ну и сам понимаешь, это скандал получился. Он ещё не очень удачно почистил так, что зарядил себе по плечу. Приехала, соответственно, скорая, приехал следак. Тут же начались вопросы: а какого, собственно, демона так произошло, почему оружие лежало в квартире, где вы не проживаете? Потом мы, соответственно, проехались по всем нужным учреждениям. В целом, когда я на психе уехала из дома, все уже было в порядке. Но ближе к вечеру, когда я возвращалась, у журналистов уже было какое-то своё представление о том, как складывалась эта история.
— Ты мне врёшь. — Легко отозвался отец, и я пожала плечами.
— Хочешь верь, хочешь не верь. Можешь спросить у Рубена. Потому что мы, собственно, с ним вместе давали последнее интервью. Но для спокойствия нашего светского мира я готова созвать пресс-конференцию. Уверена, Рубен мне не откажет.
— Ты мне врёшь. — Снова повторил отец и покачал головой. — Саш, о таких вещах врать нельзя.
— Пап, таких вещей не происходит в жизни состоятельной, взрослой женщины. — Недовольно произнесла, и лифт наконец-таки остановился.
Я, минуя свой кабинет, тут же пошла в переговорную, а отец увязался за мной.
Когда мы оказались в зале, папа бдительно и остро вцепился взглядом в Рубена. Я тоже посмотрела на своего бывшего мужа — он выглядел паршиво. Я же просила его разобраться с тем, что он вот-вот свалится с сепсисом. Но, видимо, сейчас ценность слов бывшей супруги вообще никак не котировалась, поэтому он решил сделать так, как ему было удобно. Видимо, ему удобно было подыхать. Бог ему судья. Самоубийц никогда не пускали в рай.
Гончаров протянул руку, слегка поклонился, встречая меня. Я молча кивнула стороне бывшего супруга и опустилась в своё кресло. Отец сел по правую сторону от меня и буравил Рубена выжидающим взглядом, как будто бы собирался вцепиться ему в глотку. Но, слава Богу, Гончаров, взяв слово, быстро начал обсуждение. Юрист Рубена попытался что-то вякнуть, но по проекту договора, где мне передавался “Лидал”, особо ничего не выцепишь.
— Рубен, а что ты молчишь? — Взъярился отец. — Как это так? Целый год… Целый год играли на нервах друг у друга, а сейчас ты такой порядочный сидишь и на все киваешь. Что изменилось? Может быть, что-то вчера произошло?
Гончаров скосил глаза на моего отца и тяжело вздохнул.
— Да, произошло. — Холодно ответил Рубен.
Голос был низким, угнетённым. Не то, что ему было тяжело разговаривать, ему было стыдно.
Отец хлопнул ладонью по столу и посмотрел на меня с раздражением, дескать, ты вот зачем врала.
Рубен, потерев переносицу, выдохнул.
— Произошло то, что мы с Сашей пришли к выводу — затягивать бессмысленно. Я не собираюсь отстаивать свои права на “Лидал” потому, что никогда толком им не занимался. Я скорее был сторонним инвестором, нежели активным участником. И за счёт этого моё присутствие как таковое в этой компании лишено смысла.
Отец побагровел. Он очень хотел сказать что-то хлёсткое, злое и раздражённое Рубену, но бывший зять не дал такую возможность своему бывшему тестю.
Гончаров продолжил выступление. Начался подсчёт долей, подсчёт активов. Юрист Рубена бросал на него косые взгляды и недовольно дёргал подбородком, намекая на то, что он впервые участвует в ситуации разорения.
И в какой-то момент у Рубена сдали нервы, он встал и бросил на стол свой экземпляр.
— Хватит. Я устал. Ещё не хватало драться, как последний пустынный шакал, за каждую копейку. Я оставляю своей жене не потому, что так того требует какое-то соглашение. А просто понимаю, что это всё остаётся моей семье, моим детям. Хватит выворачивать ситуацию таким образом, что я ухожу босой, хромой и на паперть. Я ещё не одно предприятие открою. Меня бесит, что здесь сидят, как базарные бабы и пытаются что-то до рассчитать. Я своё слово сказал, — Рубен, задохнувшись, упёр ладонь в стол и сам, ощутив момент беспомощности, дёрнул подбородком. — Я своё слово, мать вашу, сказал. Хватит сидеть и рядиться. Хватит сидеть, заниматься дебильными подсчётами. Просто мы быстро переоформляем все документы и всё на этом.
Рубен упёр кулак в свой экземпляр договора и, оттолкнувшись от стола, тяжело выдохнул, запрокинув голову.
— Я пойду проветрюсь немного. К моему возвращению, чтобы лежали договоры за требованием подписи.
Он гулко сглотнул и отшатнулся от стола. Сделал один неуверенный шаг и, твою мать, упал…
Глава 48
Рубен.
Я не мог поехать в больницу. Я не хотел лишних ушей, глаз и всех прочих частей тела, которые вмешиваются сейчас в эту ситуацию. Поэтому я снова набрал Салихова.
— Твою мать, сделай что-нибудь, пожалуйста. Приедь сам ко мне. Приедь, попробуй меня прокапать ещё раз.
— Ты понимаешь, что тебе нужен покой? Тебе нужно хотя бы выспаться, и тогда никаких капельниц не надо.
— Я не могу. Я действительно не могу. — Оправдывался, как малолетний сосунок.
Из-за того, что сейчас и по Сашке было все непонятно, я не отдавал себе отчёт, что мне так дерьмово, может быть, не только физически, но, скорее всего, и морально. Мне кажется, я сам себя гнобил и сжирал за то, что сделал. Я не понимал, как мог так сильно опуститься, что просто не понял, что она не хочет. У нас с ней всегда были очень сильно размыты границы дозволения и запретов. Саше даже если что-то не нравилось, со временем она могла поменять своё решение. Даже если мне было не совсем комфортно, в угоду ей я соглашался на то или иное.
У меня сработал старый сценарий — слишком размытые границы можно и нельзя именно с ней. А ещё жуткое чувство сумасшествия того, что она может принадлежать кому-то другому.
Давящая боль в груди от того, что она меня не любит, не хочет, и она меня презирает. Все это вместе наложилось и сделало меня неуправляемым придурком.
Плюс
