class="p1">Обычно Томил приходил сюда, когда апатия его подводила, когда он чувствовал слишком много — больше, чем стоило или больше, чем вынесет Квен, — и ему нужно было утихомирить разум. Но это было сложнее. Его удивляло не то, что он чувствовал злость, и не то, что он чувствовал апатию, а то, как странно эти чувства исказились после ссоры с верховной волшебницей Фрейнан. Его апатия должна была быть направлена на Фрейнан — винтик в злобной машине Тирана. А его ярость — на саму машину Тиран. Он никак не мог понять, почему все оказалось наоборот — почему он так сильно зол именно на Сиону Фрейнан.
Ведь истинная суть Скверны только подтверждала все, что он и так знал о Тиране: город — это монстр, созданный теми, кто берет, ради тех, кто берет. Томил знал это с первых сознательных мгновений по эту сторону барьера. Гнев горел в нем в первые дни, но со временем притупился, как у всех Квенов, если они хотели выжить. Великая машина Тирана была устроена так, чтобы постепенно выжечь сопротивление из Квена, по одному маленькому унижению за раз.
Но постепенно старый огонь вернулся в душу Томила, разгоревшись от тепла лаборатории Сионы Фрейнан — этого иного мира, где важны были лишь знания, где истина не только достижима, но и является абсолютом добра. Ярость, что охватила его сейчас, родилась в той лаборатории. Эта свежая и чуждая ярость, проникающая в самое сердце, могла возникнуть только от предательства, а предательство возможно лишь при наличии доверия. Раскручивая цепочку в обратном порядке, Томил пришел к абсолютно нелепой истине: он доверял Сионе Фрейнан. Вопреки всякому здравому смыслу, он начал верить в эту бешеную маленькую волшебницу и в то, как она видит мир. Как наивный мальчишка, он начал думать, что эта тиранийская женщина воспринимает его как человека, а не как удобную вещь.
Какая же это была смешная ошибка для взрослого Квена.
Томил обхватил одну ладонь другой, кругами водя большим пальцем правой руки по левой ладони Мозоли смягчились за последние месяцы. Как он это допустил? Конечно, если волшебники что-то приказывали Квену, возразить было невозможно. Хотят, чтобы ты сменил работу — меняешь. Но это был первый случай, когда Томил позволил тиранийцу изменить что-то внутри себя. Где-то за это время, пока он притворялся помощником волшебницы, он забыл, кто он есть: не гражданин этого города, а просто мясо, которым город питается.
Он высмеивал слепоту верховной волшебницы Фрейнан, но разве сам не был так же слеп? Соблазнен светом, которого лучше было бы не касаться? И Томил оказался даже более жалким — он не обжегся, стремясь к идеалам своих богов и родичей. Нет. Его приманкой стал тот самый свет зеленого луга в глазах Сионы Фрейнан. В какой-то момент он начал жить ради мгновений, когда волшебница улыбалась ему, ради мгновений, когда он мог заставить ее нахмуриться в задумчивости, ради того, как ее глаза загорались, когда она находила ответ. Он забыл, как они с Маэвой вернулись к месту упокоения их отца через два года после его смерти и увидели, как трава поднялась среди костей. Болезненно зеленая и по колено. Ярчайшие луга вырастают из мертвого.
— Маэва... — прошептал он в ночь. — Как я мог это допустить?
Внутри барьера почти не бывало ветра. Чтобы почувствовать настоящий ветер, нужно было забраться повыше. Это была еще одна причина, почему Томил любил бывать здесь. Он всегда скучал по настоящей зиме, по настоящему ветру, что хлестал кожу и с каждым жгучим вдохом напоминал, что ты жив. Но здесь, в полужизни Тирана, этого прохладного ветерка было достаточно. Он позволял ему представить, будто он снова дома, на равнинах.
Но воспоминания не приносили утешения, как обычно. Сегодняшней ночью вся утрата ощущалась как новая. Но дело было не только в утрате, иначе почему бы эта боль била сильнее, чем обычно? Это было предательство.
— Дядя? — раздался голос, и Томил вздрогнул.
— Карра! боги! — Он обернулся и увидел на лестнице племянницу. Ветер развевал ее рыжие волосы, словно пламя в ночи. — Дьявольский ребенок, ты напугала меня.
Когда она была маленькой, Томил учил Карру двигаться, как охотница. Это было полезным навыком — позволяло ей сливаться с тенью в тиранийских домах, где она работала. Но Томил порой жалел, что научил ее, особенно в такие моменты, когда она подкрадывалась к нему незаметно.
Это должно было бы тревожить — смотреть, как его драгоценная племянница висит на лестнице, ее ночнушка как старый картофельный мешок хлопает на ветру вокруг худого тела. Но он напомнил себе, что она лазала по крышам каждый день. Она всегда мылась, возвращаясь с работы, но сегодня не успела до конца стереть копоть с лица, прежде чем рухнула на койку. Чистка дымоходов была работой для мальчиков, но большинству работодателей было плевать на такие детали, если ребенок справлялся быстро. А сколько бы опасностей ни подстерегало в этой работе, для квенской девочки в этом городе это все еще было одним из самых безопасных занятий.
Тиранийцы испытывали почти навязчивое отвращение к грязи. И пока Томил не мог быть рядом, чтобы защитить свою племянницу, толстый слой сажи был лучшей защитой от неприятностей, что подстерегали красивую квенскую девочку — даже со шрамами. А из Карры получился хороший мальчик. Слишком хороший. Даже с длинными волосами и свободной ночнушкой в ней ощущалась несгибаемая жесткость. Это была вина Томила.
Маэвы не было рядом, чтобы научить дочь более мягкому искусству их народа. Аррас, при всей своей грубой силе, обладал заразительным теплом, которое могло бы смягчить Карру. А у Томила осталась только злость, запертая под слоями апатии. Карра росла, глядя на это. Она училась подражать этому, пусть это ей и не шло. Вся та энергия, что у Маэвы была любовью — в Карре была холодом. Вся сила, что в Аррасе была устойчивостью — в ней стала дикой и злой.
— Уже поздно, — сказал Томил, когда Карра легко забралась с лестницы на край крыши. — Что ты тут делаешь?
— Встала за водой и не услышала твой храп. Это странно, — она уселась рядом с ним на край и свесила ноги. — Заснуть обратно без этого шума не смогла.
— Понятно. — Томил знал, что должен пошутить в ответ. Но не смог.
— Ты выглядишь ужасно. — Обычно Карра говорила с ним на калдонском, но ее голос на родном языке всегда звучал слишком похоже на Маэву. А сейчас это было бы невыносимо. Он отвернулся, чтобы она не
