припухшие. Он взял у Шан Сижуя горячее полотенце и сам начал его вытирать:
– И что это у вас, Лао Шан, за семейка такая? Привычку колотить людей вы по наследству передаете? Два брата как встретятся, так давай друг друга лупить, потом уже и о здоровье справятся! Никогда прежде не видал подобных семейных устоев!
Шан Сижуй ответил на это:
– Вторая девица, разве можно так дурно отзываться о своем же девере?
Чэн Фэнтай не сдержался и расхохотался над его поддразниваниями:
– И вообще, что это за вторая девица из семьи Чэн?
Шан Сижуй покачал головой:
– Не знаю такую, я знаком лишь с одной второй девицей – с тобой.
Чэн Фэнтай зло захохотал:
– Поделом тебе, радуйся, что старший брат тебя не пришиб.
Хотя слова эти и прозвучали резко, руки его двигались с необычайной осторожностью, едва ли не нежностью: добравшись до ушибов, он обернул палец полотенцем, чтобы не задевать раны. Шан Сижую показалось, что тот у него на спине какие-то лозунги выводит, потеряв терпение, он дернул плечом:
– Вторая девица, хоть капельку усилий приложи!
Чэн Фэнтай затянул полотенце у него на шее.
– Если бы ты не получил сегодня свою долю тумаков, я сейчас тебе с удовольствием добавил бы.
Шан Сижуй к этому моменту уже обрел прежнюю дерзость: вскинув брови, он повернул голову и ткнул Чэн Фэнтаю пальцем в нос:
– Ух! Ты бы мне добавил? Да я такого, как ты, с одного удара пришиб бы и даже не вспотел!
Чэн Фэнтай развернул его обратно:
– Ладно-ладно-ладно, будет тебе! Поумерь-ка боевой запал! Раз такой горячий, лучше иди перед старшим братом поважничай!
Того, что произошло сегодня с Шан Луншэном, Шан Сижуй и сам не понимал:
– Брат никогда прежде не интересовался подобной чепухой, а сегодня в него словно злые духи вселились!
Он вспомнил о несчастной книжонке, оделся и крикнул Чэн Фэнтаю, чтобы тот дочитал оставшееся. Чэн Фэнтай сразу долистал до главы, где рассказывалось о Сюэ Чжичэне. В книге говорилось, что он сын знатного японского рода Кудзё, тщедушный, словно цыпленок, имя он носил как у большого зверя – Кудзё Кадзима. Клан Кудзё официально участвовал в войне против Китая, сам же Кудзё Кадзима служил в военном министерстве гражданским чиновником – не самым большим, но и не мелким. В книге писали, что его с Шан Сижуем связывает дружба, а после того как командующий Цао покинул Бэйпин, актер в поисках крепкой опоры посреди бушующего хаоса прильнул к Кудзё Кадзиме и теперь каждую ночь сопровождал японцев в их разгульном веселье.
Дослушав до этого места, Шан Сижуй окончательно уверился, что все, описанное в книге, ложь, да причем выдуманная кое-как, и дальше ее читать незачем. Выхватив книгу из рук Чэн Фэнтая, он вновь швырнул ее на пол и принялся одеваться, брюзжа себе под нос:
– Кудзё Кадзима, это что за имя вообще такое? А чего не Кудзё Крошечный Петушок? Так бы я сразу две кости для игры в мацзян собрал![66]
Чэн Фэнтаю показалось, что дело это не такое простое, как кажется.
– А разве не Ду Ци представил тебе Сюэ Чжичэна? Они ведь однокурсники, Ду Ци не может не знать сути дела. Условься-ка с ним о встрече и хорошенько обо всем расспроси.
И он едва ли не силой заставил Шан Сижуя позвонить Ду Ци и назначить встречу сегодня же вечером.
Одевшись по всем правилам, Шан Сижуй позвал Сяо Лай:
– Иди взгляни, остыл ли старший брат.
Понукаемая Шан Сижуем, Сяо Лай нехотя поплелась на разведку. Вернувшись, она сообщила, что старший господин пребывает в хорошем настроении. Тогда Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем, увлеченно о чем-то беседуя, вышли к гостю, и Шан Сижуй высказал горячее желание разместить старшего брата у себя. Впрочем, Шан Луншэн не захотел селиться с ними, а сказал:
– Господин Ню уже снял мне жилье недалеко от старого дома.
Старый дом был наследством покойного Шан Цзюйчжэня. Он представлял собой довольно большой особняк с внутренним двориком и множеством комнат, и Шан Сижуй, воспользовавшись положением, разместил там ребятню из труппы «Шуйюнь». Хотя Шан Луншэн и являлся старшим родным сыном Шан Цзюйчжэня, он не высказал ни капельки неудовольствия – явное свидетельство того, насколько чисты и крепки были отношения двух братьев.
Кивнув, Шан Сижуй обратился к Сяо Лай:
– На сегодняшнее представление тебе идти ни к чему, лучше подготовь комнату для старшего брата.
Он не поинтересовался даже мнением Сяо Лай, взял да отправил ее с Шан Луншэном. Чэн Фэнтай повел машину, а Шан Сижуй сел рядом с ним. Помертвевшей Сяо Лай ничего не оставалось, кроме как сесть сзади плечом к плечу с Шан Луншэном.
По дороге братья мирно болтали, а всегда разговорчивый Чэн Фэнтай сегодня был непривычно молчалив: не нравился ему этот старший брат, с такой легкостью поднимающий руку на людей. Они почти уже доехали, как Шан Луншэн совершенно неожиданно спросил:
– Все эти годы Цзян Мэнпин тоже живет в Бэйпине?
Шан Сижуй пробормотал что-то себе под нос, выражение лица у него сделалось не шибко-то довольным.
Шан Луншэн напустил на себя суровый вид:
– Только посмей ей докучать!
Глаза у Шан Сижуя мигом забегали. Чэн Фэнтай, поджав губы, украдкой улыбался.
Совсем скоро Чэн Фэнтай отправлялся в путь с грузом, и последние дни он специально оставался подольше с Шан Сижуем. Отвез его в театр, сам сел в зрительный зал послушать оперу, а после спектакля проводил Шан Сижуя за кулисы. Пришли они вовремя – издалека еще заслышали, как Чу Цюнхуа, перекрикивая всех, бранится на чем свет стоит. «Весеннее зерцало грушевого театра» где только не успело побывать, и за кулисами театра нашлись актеры, с удовольствием обсуждавшие эту книгу. Чу Цюнхуа и сам немало натерпелся от кривотолков и лживых слухов, услышав, как болтают о Шан Сижуе всякий вздор, пришел в страшную ярость. Когда обсуждали его, он вспышками гнева прикрывал смущение, но ругаться во весь голос был не в силах. Сегодня же молва докатилась до Шан Сижуя, и жгучее желание мести пронзило сердце Чу Цюнхуа. Желая отплатить Шан Сижую за добро, а также отстоять собственную репутацию, он без колебаний бросился на клеветников и теперь сотрясал гримерку криками:
– Сяо Лицзы! Запри двери на замок! Никто больше отсюда не выйдет! Нельзя же быть такими бессовестными! Другие распускают всякий вздор – это ладно еще! Но вы-то видите, что он за человек! Едите рис, который он приносит вам на блюдечке, и все равно не в состоянии рот на
