брат откроет рот для наставлений, а силой сунул книгу Цяо Лэ в руки и сказал:
– Благодарю вас за участие! Мой названый отец от злости на сволочей, распускающих эти слухи, сбился с толку. Я ведь не какая-то там исключительная красавица, чтобы одним движением руки обольстить японца! Да и исключительные красавицы подобной колдовской силой не обладают, куда им до лисиц-оборотней! Подождем пару-тройку дней, пока названый отец все не поймет, он еще сам меня из Чунцина взашей погонит. Так с чего это создавать почтенному батюшке лишние хлопоты? Сэкономим ему силы!
Цяо Лэ взглянул на Шан Луншэна, тот не проронил ни слова. Ну а коли старший брат ничего не говорит, что остается посторонним? Правду говорят, добрый совет не отвратит от смерти проклятого духа. Цяо Лэ свернул книгу в трубочку, сунул в рукав и, качая головой, ушел.
Распрощавшись с Цяо Лэ, братья отправились в ресторан. Сидя за столом, Шан Луншэн подогрел бутылку шаосинского рисового вина и вдруг сказал:
– Поехать в Чунцин тоже неплохо.
Шан Сижуй весь был поглощен едой.
– Я не поеду.
Шан Луншэн молча ждал его объяснений.
Шан Сижуй продолжал:
– Я не только в Чунцин, вообще никуда не поеду. Корни пекинской оперы пущены в бэйпинской земле, если уехать в другое место, искусство твое зачахнет. Взгляни только на Сюэ Ляня, на Цзян Хэюэ, да хоть на почившего Ли Тяньяо, какие прекрасные были актеры! И что стало с их игрой после отъезда из Бэйпина? Что тут еще непонятного?
Шан Луншэн долго молчал, затем опрокинул в себя стопку подогретого шаосинского вина. Нежное и обволакивающее, оно будто обожгло глотку Шан Луншэна похлеще самых острых пряностей, и он, нахмурившись и прикрыв глаза, налил себе до краев еще стопку, после чего поднял ее со словами:
– Старший брат не снискал твоего успеха, но опера – такое дело, слава нашей семьи Шан держится только на твоих плечах, с самого детства ты, ради того чтобы обучиться оперному искусству, немало страдал, извел все масло в лампе – в общем, подвергался нечеловеческим мучениям! Ты отстоял честь отца в Бэйпине, снискал для семьи Шан славу, и старший брат безмерно тебя уважает.
Шан Сижуй мигом проглотил кусок мяса, отложил палочки и чокнулся с Шан Луншэном, лицо его раскраснелось от съеденного. А Шан Луншэн продолжал:
– Сань-эр, отец давно уже ушел в мир иной. Славу, которой он желал, ты уже завоевал, по всей стране и пары человек не найдется, кто не знает Шан-лаобаня. Этого довольно, чтобы не посрамить памяти покойного батюшки! Впредь позаботься о себе, скинь этот непомерный груз со своих плеч.
Он приобнял брата за плечо, и Шан Сижуй крепко сжал его руку.
– В детстве я до смерти ненавидел сцену, ох! И все из-за отца, который колотил меня по поводу и без, даже самому благочестивому человеку от побоев все опротивеет! Но, повзрослев, я ясно осознал: вся моя одежда и еда, слава и положение в обществе – все это дала мне опера, театр и есть мой батюшка! Если я оставлю театр, три этих иероглифа – Шан Сижуй – и гроша ломаного не будут стоить, какой тогда смысл в моей жизни? – Он сам усмехнулся над своими словами. – К тому же играть на сцене ужасно весело. Брат, я пристрастился к ней.
В памяти Шан Луншэна возник тот мальчик, который, не выдержав жестоких побоев, сбежал со сцены и покинул дом. Третий брат расплачивался за него, ни на что не годного старшего сына, Шан Луншэн задолжал Шан Сижую и потому вечно ему потакал. Что бы тот ни творил, как бы ни давал волю своему нраву, Шан Луншэну тяжело было и слово поперек ему сказать, этот ребенок только жить начал!
Вдогонку словам, которые передал Шан Сижую Цяо Лэ, наставник Цзинь прислал еще несколько писем, и на сей раз с выражениями гораздо более хлесткими. В них говорилось, что Шан Сижуй не ценит доброго к себе отношения, что он загубил репутацию своего названого отца и наставник Цзинь раскаивается, что вообще их свел, – и все в таком духе. Поначалу Шан Сижуй пытался еще объясниться, всячески увещевал наставника, но, не выдержав его каждодневной ругани на весь честной мир, наконец объявил, что желает отказаться от названого отцовства Лю Ханьюня. Получив такой ответ, наставник Цзинь долго еще и пискнуть не смел.
К первому января по европейскому летоисчислению, когда наступили каникулы у рабочих и школьников, труппа «Шуйюнь» уже распродала все билеты, а в сражениях за билеты на стоячие места зрители могли друг другу и мозги повыбивать. Перед тем как выйти на сцену, Шан Сижуй, по обычаю, должен был лично зажечь благовония и помолиться перед божеством Лаоланом, который, сидя в деревянной шкатулке, с улыбкой глядел на своих подопечных. Шан Сижую вдруг вспомнилось, как Чэн Фэнтай в прошлом говорил с улыбкой, что этот ритуал он называет «Третий сударь кланяется третьему же сударю»[71], а он, Чэн Фэнтай, ответит поклоном Гуань-гуну, то есть второй господин поклонится второму господину[72]. Задумавшись о том, как там сейчас Чэн Фэнтай, Шан Сижуй слегка отвлекся. Даже весточки от него он не получил, будто Чэн Фэнтай не за границу, а на тот свет отправился. Надо бы завтра расспросить о нем Фань Ляня. Поглощенный размышлениями, Шан Сижуй зажег три палочки для благовоний, и, должно быть, оттого, что мыслями он пребывал не здесь и искренности ему недоставало, когда подносил палочки божеству, одна из них упала и обожгла ему тыльную сторону левой ладони, оставив волдырь от ожога.
Шан Сижуй зашипел от боли и замахал рукой. Все это заметили, обжечься благовониями считалось крайне дурным предзнаменованием, но никто не желал становиться вороной, что накаркала несчастье, так что актеры и слуги притворились, будто ничего не видели. Сяо Лай тоже ничего не сказала, только дождалась, пока наступит черед Шан Сижуя выходить на сцену, и стремительно, почти незаметно коснулась ожога пальцем, смазанным прозрачным мятным кремом, стремясь облегчить Шан Сижую боль. Однако, когда Шан Сижуй ступал на сцену, им овладевали сверхъестественные силы, даже боли он уже не ощущал. Он вышел на сцену, а все актеры труппы «Шуйюнь» плотным кольцом обступили кулисы, желая взглянуть, накажет ли патриарх их хозяина, по неосторожности обжегшегося.
В этот особенный, праздничный день Шан Сижуй исполнял в старом театре старую же пьесу из своего репертуара – «Куртизанку Юй Танчунь»[73]. Эту пьесу он знал назубок, сыграл бы ее без малейшего промаха даже спросонья
