– лучшего оберега на удачу не придумаешь. Жэнь Лю играл Чун Гундао[74], причем делал он это с выбеленным носом и той особой манерой исполнения, свойственной сяншэну, которая мигом выделила его потешного Чун Гундао среди прочих. Только выйдет на сцену – и все зрители его. Но в этот день с самого начала все пошло не так, в зале сидело несколько мужчин и, покуривая, бросали на сцену хищные взгляды. Чун Гундао они не удостоили ни криками «браво», ни улыбкой, каждый сидел с каменным выражением на лице, компания эта вовсе не походила на истинных ценителей оперы. На сцену вышел Шан Сижуй и не успел даже рта раскрыть, как мужчины набросились на него с руганью, громко обвиняя Шан Сижуя в том, что он носит японскую одежду, исполняет японские пьесы, а еще вдобавок спит с кем попало, в общем, ведет себя как шлюха, и все в таком духе. Мужчины хорошо подготовились: одни преградили путь работникам театра, другие разбрасывали в зале снимки Шан Сижуя в образе Кумо-но Таэма-химэ с криками:
– Господа и дамы, стар да млад, смотрите все! Смотрите, какие мерзости творит этот актер! Пока мы с вами страдаем от чумы, он наслаждается беззаботной жизнью! Бесстыжий!
Зал наполнилсяся гомоном, все бросились подбирать фотографии. Жэнь Лю бросил взгляд вниз и на миг замедлил шаг. Несомненно, Шан Сижуй тоже это слышал, однако ни на движениях его, ни на пении это нисколько не отразилось, так что мало-помалу он подтянул Жень Лю за собой. Ли Цяосун со склоненной головой также продолжил играть на цине, ни разу не сбившись. За кулисами один из шисюнов выглянул в зал и, затянувшись сигаретой и выпустив дым, изумленно охнул:
– Ай-яй! Что за шум опять подняли?
Юань Лань, которую затошнило от клубов сигаретного дыма, отвернулась и гневно проговорила:
– Время глядеть на сцену у вас нашлось, так что же вы не торопитесь на подмогу?
Тот шисюн заискивающе улыбнулся:
– Да что я там умею, пару приемчиков, чтобы внимание отвлечь. Шимэй, ты разве не знаешь, толку от меня никакого! Если пойду, мне опять нос сломают, а он и так уже кривой! Нечего мне на сцене делать!
Тем временем Шицзю уже набирала себе добровольцев из числа исполнителей военных амплуа:
– Лаюэ Хун! Сяо Юйлинь! Дашэн! Снимайте костюмы и немедленно на сцену! Если кого прибьете, за все отвечу я!
Но было уже поздно, фотографии Шан Сижуя разошлись по залу, зрители зацокали языками, зашептались, ну а те, кто пришел не один, тут же бросились обсуждать увиденное со спутниками. Люди в возрасте натянули очки, чтобы внимательно рассмотреть снимок одетого в кимоно сударя Шана, и чем дольше они глядели на него, тем больше хмурили брови – это изящное, прекрасное, чистое лицо страстные театралы ни с каким другим не спутали бы! Вот только на снимках Шан Сижуй накинул на себя японскую одежду, раскрыл японский веер и, бросая взгляды, вел себя капризно в комнате в японском стиле. Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, зрители практически поверили мужчинам.
Шан Сижуй же пропел:
– О небо, небеса! Подумать только, я, Су Сань, на ком вина лежит несправедливо, по сей день правды не добьюсь…
И тут один из мужиков, распихав толпу, гаркнул:
– Ха! Сотворил такую мерзость и еще имеешь совесть жаловаться на несправедливо возложенную вину!
И с этими словами он вдруг рванул наверх, запрыгнул на сцену и, ухватив Шан Сижуя за волосы, бросил со сцены на пол! После такого актеры не могли уже оставаться в стороне. Кипяток, швыряние заварочными чайниками они уже видели; плевки и освистывания – тоже дело привычное. Но такого, чтобы зритель забрался на сцену и ударил актера, еще не бывало, это что-то новенькое для труппы «Шуйюнь»! Куда это годится!
Шисюн Эр Тяо со злости швырнул окурок на пол:
– Э-эх! Вот это уже похоже на правду! Мать твою! – И, схватив бутафорское оружие, он вместе с прочими актерами бросился в зал выручать императора.
Будь это любая другая пьеса, Шан Сижуй нисколько бы не испугался схватки один на один, но, к несчастью, сегодня на нем была канга в форме рыбы, которую носила Су Сунь. Пусть и бутафорская, деревянная доска надежно сковала ему руки, и когда его с силой сдернули со сцены, удар пришелся на голову, перед глазами его вспыхнули искры, точно разорвавшиеся фейерверки разбросали золотые звездочки во все стороны. Зрители вновь закричали и бросились врассыпную, их пронзительные крики впились в мозг Шан Сижуя хрустальными перезвонами разбившихся вдребезги стеклянных украшений, словно обрушился на землю яшмовый терем, пристанище небожителей. Он с большим трудом сел, но получил в спину тяжелый пинок. Кто-то из труппы «Шуйюнь» в горячке закричал «Хозяин!», но этот пинок пробудил Шан Сижуя ото сна, навеянного Су Сань, он замотал головой, добрался до цветочного горшка, разбил об него кангу в виде рыбы и, покачиваясь, поднялся.
Мужчины эти, очевидно, пришли не из «грушевого сада», да и любителями оперы, судя по всему, не были. Увидев Шан Сижуя на сцене – хрупкого и грациозного, не сильно отличающегося от женщины, они рассудили так: пусть даже ростом и весом он был выше и тяжелее девицы, одного толчка хватит, чтобы повалить его на землю, что тут думать! И потому, увидев, как Шан Сижуй разбил кангу, они остались совершенно равнодушны, обратились к нему, как будто он был какой-то девчонкой:
– Шан-лаобань, будьте благоразумны, уйдите с дороги, у нас нет к вам ни вражды, ни ненависти, мы смерти никому не желаем.
Тут подоспели люди из труппы «Шуйюнь», уже закатав рукава и сжав кулаки, готовые прийти на помощь в любой момент. Впрочем, Шан Сижуй не позволил им вмешаться, а сам принял боевую стойку: одну ногу выставил вперед, другую отставил назад, корпусом же развернулся боком к противникам. Взглянув на эту позу, мужики невольно переглянулись, они постоянно попадали в уличные драки, а потому прекрасно знали: только дилетант подставляет лицо и открывается для удара, а вот стойка боком совсем другое дело, это признак мастера или по меньшей мере опытного бойца. Они посмотрели Шан Сижую в глаза – куда делась несправедливо обиженная госпожа?
Мужики сглотнули.
Сяо Лай услышала, как парни из труппы «Шуйюнь» одобрительно закричали, чуть погодя засвистела полиция, с трудом пробиваясь сквозь толпу. Мужиков они застали уже корчащимися и стонущими на полу, а Шан Сижуй, на лице которого поприбавилось свежих ран, стоял, тяжело дыша. Неизменно вежливые к видным личностям, полицейские перебросились с Шан Сижуем парой фраз, после
