замке держать! Если вскоре слухи эти его погубят вконец, вам только и останется, что жевать свою же чушь, если зубы целы останутся!
– Вы все великие лаобани! Да господ и благородных супруг, с которыми вы спали, насчитается в восемь раз больше, чем у него! Воины, что отступили на пятьдесят шагов, смеются над тем, кто отступил на сто; вы тем более хороши, сами за три ли убежали, а еще хватает у вас совести обернуться да потешаться над другими!
– Свой срам бы лучше прикрыли! А не то и до вас очередь дойдет! Посмотрим тогда, что вы залопочете!
– Печально, конечно, что не такие уж вы великие актеры, никто ваше грязное белье ворошить не желает!
И дальше все в таком же духе, пусть бранных слов он и не произносил, однако рвение его поражало. Юань Лань и прочие бросились ему подпевать, и в ругани своей они дошли до такой степени, что Чу Цюнхуа разбил об пол чарку.
Шан Сижуй всегда умело использовал внутренние конфликты труппы, чтобы противостоять неприятностям со стороны, вот почему, какой бы хаос ни царил в «Шуйюнь», она не распадалась. Пусть внутренние распри и разрывали труппу, общих врагов ее члены разили жалом еще более острым, каждый актер бросался на недругов бешеным псом. И так сварливый от природы, сегодня Чу Цюнхуа в совершенстве отточил эту черту характера. Укрывшийся за занавеской Шан Сижуй послушал их разговоры, прогнал сопровождавшего его слугу и тихонько сказал Чэн Фэнтаю:
– Пусть они закончат ссориться, тогда и вернемся. А пока отправимся искать Ду Ци!
Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:
– Хорошо, Чу-лаобань сегодня достаточно душу отвел.
Ду Ци сидел в ложе, пока все представление до конца не досмотрит, зад свой с места не сдвинет. При виде Шан Сижуя он аж испугался:
– Ох! Бегаешь тут, даже грима не сняв! Только людей в таком виде пугать! – Чэн Фэнтая он якобы и не заметил. – Я даже игру в мацзян перенес, чтобы прийти сегодня, так что за спешка?
Шан Сижуй спросил его о Ду Ци, и Сюэ Чжичэн затушил бычок:
– «Весеннее зерцало грушевого сада», так ведь? Ох, я ведь говорил, что тебе о нем знать не нужно, а ты все равно взял да вызнал как-то. Сюэ Чжичэн и в самом деле родной сын клана Кудзё, но волноваться тебе не о чем, во время войны я не стал бы водить дружбу с вражеским офицером, на это есть объяснение. В детстве его взял на воспитание дядя со стороны матери – энтомолог, в четыре года его увезли в Европу, и с родной семьей он не общался. Сейчас идет война, сыновей семье Кудзё не хватает, вот его силой и вернули обратно для полного числа. Он не хотел возвращаться, даже получил пощечин от старшего брата – ну мы сами это видели. Но даже после оплеух он все равно не хочет воевать! Недавно так вообще сбежал в Жэхэ, где и прячется. Братец Жуй, ты мне вот что скажи: неужели из-за его подданства, из-за войны, из страха перед сплетнями мы должны отказаться от такого друга, как он?
У Чэн Фэнтая от этой проникновенной речи чуть глаза на лоб не полезли, он сквозь зубы втянул воздух, откинулся на спинку кресла и попытался вникнуть в логику Ду Ци. Он-то всегда считал Ду Ци человеком понятливым и культурным, у которого имеется в жизни большой опыт, а тут на тебе – оказывается, они с Шан Сижуем одного поля ягодки, по одной кривой дорожке идут! В душе Ду Ци был настоящим ученым мужем прошлых эпох, ветер с инеем бьют ли ему в лицо, хлещут ли капли дождя – неважно, лишь бы совесть его оставалась чиста. Он и не подумал, что с положением и славой Шан Сижуя и из воздуха можно сотворить настоящий скандал, ну а коли брошена на него хоть тень подозрений, разве сможет он объясниться? К тому же, как назло, речь идет о японцах! Кто станет разбираться в тайных обстоятельствах дела? Да кто вообще в них поверит?!
А Ду Ци продолжал сыпать колкостями:
– А тому писаке я устрою веселую жизнь. Ты же не принимай слухи близко к сердцу, это как с горячим чаем: чем больше трогаешь, тем сильнее он обжигает руки. Пусть постоит в сторонке, сам и остынет.
От слов Ду Ци у Шан Сижуя закружилась голова, в душе он досадовал на него, однако возразить было нечего. Вся вина лежала на тех, кто начал распускать слухи, Ду Ци с Сюэ Чжичэном ничего предосудительного не сделали. Пусть даже он родился бы со ста ушами и сотней глаз, это ему не помогло бы, он не смог бы жить, подобно девице на выданье, следящей за каждым своим шагом, дабы избежать слухов. Знай он раньше обстоятельства жизни Сюэ Чжичэна, все равно не отверг бы дружбу этого страстного театрала. И не потому, что он так уж дорожил Сюэ Чжичэном, а потому, что сам полжизни сражался с клеветой, вечно находился под ударом. В груди его давно встала тугим комом извечная обида. Укрываться от кривотолков все равно что склонить перед ними голову, а это значило бы, что вся его борьба пошла прахом, и перенесенные им прежде обиды вцепятся в сердце еще более острыми колючками; значит, зря он с таким упрямством держится за свою гордость. Шан Сижую оставалось только выпрямить спину, натянуть на себя кожу потолще и притвориться, будто непристойности, исходящие из уст других, ему безразличны.
Шан Сижуй махнул рукой и сказал:
– Я в театре уже больше десяти лет, и без этой сплетни забот хватает. Пойду смою грим, а ты подожди меня, пойдем все вместе перекусить перед сном!
Он собрался уходить, но Чэн Фэнтай все сидел на том же месте и сверлил Ду Ци взглядом. Тогда Шан Сижуй потянул его за рукав. Чэн Фэнтай резко вскочил, на мгновение показалось, что он сейчас зажмет Ду Ци нос и вольет ему в глотку обжигающе горячий чай. Но было поздно, слухи уже поползли, и оставалось только положиться на судьбу.
Ду Ци почувствовал на себе взгляд Чэн Фэнтая, встретился с ним глазами – во взоре его плескалось полное осознание свой правоты, граничащее с невежественностью. Шан Сижуй потащил Чэн Фэнтая прочь, а Ду Ци, повернувшись, пробормотал себе под нос:
– Чокнутый.
Глава 15
Оставалось всего несколько дней
