боясь лишний раз его потревожить.
– Братец Жуй, я провожу тебя в комнату, и ты поспишь там, хорошо?
Шан Сижуй не разобрал, что она говорит, в ушах у него свистело. Хриплым голосом он пробормотал:
– Дай мне телефон.
Размотав длинный провод, Сяо Лай передала телефон Шан Сижую, и он дрожащими руками попытался набрать номер, но куда там! Пальцы его тряслись и не попадали в отверстия телефонного диска. Сяо Лай спросила:
– Кому ты звонишь? Вот телефонная книга, я сама наберу!
Шан Сижуй уставился на нее остекленевшим взором. Сяо Лай повторила вопрос во весь голос, и он ответил:
– Дозвонись до Фань Ляня.
Была только половина девятого вечера, Фань Лянь шлялся невесть где, предаваясь разврату в позолоченных гнездышках, Сяо Лай ответил управляющий и, спросив, с кем имеет честь разговаривать, повесил трубку. Шан Сижуй почувствовал, как жар подступает к горлу, из ледяной воды его как будто швырнуло на раскаленный песок пустыни, и жажда нестерпимо царапала глотку. Не находя себе места, он ворочался с боку на бок, затем отдал Сяо Лай новый приказ:
– Звони каждую четверть часа… нет, каждые десять минут. Набирай, пока не дозвонишься!
Обычно Шан Сижуй вел себя как совершенно нормальный человек, но когда на него накатывала нервозность, он становился абсолютно неудержимым. Раз Шан Сижуй сказал десять минут, значит, звонить надо каждые десять минут, да вдобавок он схватил наручные часы с замшевым ремешком, подаренные ему Чэн Фэнтаем, и принялся отсчитывать по ним время. Сидя на корточках, Сяо Лай послушно крутила телефонный диск точно по часам, Шан Сижуй частенько давал ей абсурдные, в какой-то степени даже постыдные поручения, и она давно уже не испытывала неловкости:
– Да, дяденька, это опять я. Знаю, что он еще не вернулся, это ничего, попозже еще наберу.
Управляющий прежде не сталкивался с подобными припадками, но, принимая во внимание то, что Шан Сижуй ходил в любимчиках у старой госпожи, кое-как вытерпел семь или восемь звонков. Затем от каждой новой телефонной трели у него подкашивались ноги, он принялся размышлять, а не напился ли Шан-лаобань, что разгоняет скуку, доставая других. Он снял трубку и положил ее в сторонку, приняв решение игнорировать Шан Сижуя. Тут весьма кстати вернулся наконец Фань Лянь, голова его пухла от навалившихся проблем. Управляющий рассказал ему о звонках, и он, измученный до предела, покачал головой:
– Ни в коем случае не зови меня к телефону! Он ищет меня только потому, что хочет узнать, где сейчас зять. А что я ему скажу? Я и сам желал бы узнать, где сейчас второй господин!
Управляющий развел руками:
– Он каждые десять минут звонит, как по будильнику. Боюсь, что отвертеться не выйдет!
Вновь уходя из дома, Фань Лянь сказал:
– Ну вот скажи ему, что я подох где-то по дороге!
Так и не дозвонившись, Сяо Лай замерла в ожидании дальнейших указаний от Шан Сижуя. В ушах у него по-прежнему свистело, он увидел, что Сяо Лай смотрит на него с телефонной трубкой в руках, и подумал, что она дозвонилась, выхватил у нее трубку и закричал в нее:
– Где же Чэн Фэнтай? А? Где он?
И правда, где же был Чэн Фэнтай?
А Чэн Фэнтай в это время чистил оружие и смазывал его маслом в логове разбойников, что располагалось на горном перевале Лаоцзы. Это была крошечная комната с четырьмя голыми стенами, тусклый свет лампы кое-как разгонял тьму, на столе стояла миска с дымящейся похлебкой из потрохов, лежали две холодные булочки, а рядом сидел молодой чернобровый разбойник. Он уставился на пистолет в руках Чэн Фэнтая, так смотрят на прекрасную женщину, скидывающую с себя одежду, – очарованный настолько, что рот у него не закрывался. Соболиная шуба Чэн Фэнтая куда-то пропала, теперь на нем был овчинный тулуп, какой носят крестьяне в горных лесах, на голове – шапка-ушанка, и хотя пальцы его потрескались от холода, пистолет он разбирал с прежней живостью и изяществом, точно одежду с красавицы снимал, обнажая ее до последней ниточки, в едином порыве. Металлические пазы и гнезда при сборке издавали приятные перезвоны, околдовывая всякого любителя оружия.
Закончив чистить пистолет, Чэн Фэнтай бросил его перед разбойником – оружие теперь выглядело новехоньким, отливая черным как смоль цветом. Обеими руками Чэн Фэнтай взял миску с похлебкой и сделал глоток. Поскольку кулинарного мастерства повару недоставало, запах крови тут же заполнил ноздри, однако Чэн Фэнтай и бровью не повел, с завидным аппетитом заедая суп холодной булочкой. Молоденький разбойник проговорил, с трудом подбирая слова:
– Ты-ты-ты как это проделал? Чего это пистолет у тебя в руках на куски развалился?!
Эти мелкие разбойники с оружием обращаться не умели, только знали, как его заряжать. Чэн Фэнтай усмехнулся:
– Никогда такого не видел?
Молоденький разбойник искренне закивал:
– Чтобы на куски разваливалось, такого никогда не видал!
Покончив с едой, Чэн Фэнтай вытер руки новой тряпкой для чистки оружия и сказал:
– Пойди принеси-ка мне здоровяка, второй господин и не такое тебе покажет!
Радостный разбойник притащил то, что Чэн Фэнтай называл здоровяком. Второй господин встретил его как старого друга, похлопал по стволу – тот, хоть уже несколько одряхлел, все-таки прибыл из самой Швеции. Только он собрался взяться за оружие, как дверь с грохотом распахнулась и появилась женщина. На вошедшей была соболиная шуба Чэн Фэнтая, держалась она надменно, высоко подняв голову, – это была предводительница разбойников по фамилии Гу, ее девичье имя звучало как Дали, и прежнему главарю банды она приходилось родной племянницей. Гу Дали было лет семнадцать-восемнадцать, среднего роста, с большими глазами и высокой переносицей, ее можно было назвать красавицей, а еще от нее так и веяло неким куражом. Однако манерами она вовсе не походила на женщину, да что там, и человеческого в ней было немного, она скорее напоминала кабаниху.
Гу Дали уселась напротив Чэн Фэнтая, и только она раскрыла рот, как его обдало запахом чеснока и лука. Девушка сказала:
– Эй, ты, теленок народившийся! Весело тебе здесь? Это я за тебя еще не взялась!
Чэн Фэнтай с трудом вытерпел ее дыхание.
– Сестрица Дали, ты уж дай мне прикурить.
Гу Дали бросила ему сигарету, сама тоже закурила. Двое, мужчина и женщина, сидели напротив друг друга в третью ночную стражу[77], и в неясном свете лампы они казались изящнее, чем среди бела дня. На деле же атмосфера в комнате воцарилась странная, и каждое их слово таило в себе совсем не то, что могло послышаться случайному слушателю.
Гу Дали кивнула ему и сказала:
