чего уволокли зачинщиков. Актеры сопроводили Шан Сижуя за кулисы, где тщательно осмотрели. Он отделался ушибами, но вот левая рука пострадала намного серьезнее, а еще он, похоже, получил легкое сотрясение мозга, когда упал со сцены. Не сказав и пары слов, Шан Сижуй отвернулся, и его вырвало. Рыдающая в голос Сяо Лай хотела было переодеть его и отвезти в больницу, однако театральный костюм пропитался кровью, и снять его с раненой руки не получалось. Юань Лань топнула ногой:
– Ты, девчонка! Скорее неси ножницы!
Однако в голове Шан Сижуя уже прояснилось:
– Резать запрещаю! Я сам потихоньку сниму!
И, обливаясь холодным потом, он медленно стянул с себя костюм.
Глава 16
Левая рука Шан Сижуя серьезно пострадала, пришлось ее перевязать и зафиксировать у груди, на лице его красовались два огромных фингала, а глаза и вовсе не открывались полностью, и вместе с Шан Луншэном они образовали парочку – воплощение поговорки: «Огромные глаза на глазки-щелочки таращатся»[75]. Шан Луншэн рассматривал его какое-то время, а затем ровным тоном, без нотки жалости или упрека, спросил:
– Чему тебя учил отец? Актер обязан беречь лицо. И почему ты никак не можешь обуздать свой нрав, вечно лезешь в драки? А если обезобразят тебя, что тогда?
Шан Сижуй повесил голову. Шан Луншэн прощупал сверху вниз его поврежденную руку, и хотя лицо Шан Сижуя перекосило от боли, он не смел даже вскрикнуть. Шан Луншэн сказал:
– Снимай бинт, если ходить с подвешенной рукой десять с лишним дней, даже здоровая конечность работать перестанет!
Врач строго-настрого запретил мочить руку или шевелить ею, и только Сяо Лай собралась было возразить, высказать Шан Луншэну все, что она о нем думает, как Шан Сижуй бросил на нее выразительный взгляд, и Сяо Лай молча принялась разматывать бинт. Тем временем Шан Луншэн вытащил пузырек с лекарственной мазью, которую носил при себе, ножиком подцепил кусок, положил его на ткань, зажег масляную лампу и принялся осторожно растапливать мазь над ней. Когда же она растаяла до такой степени, что начала стекать, он с хлопком шлепнул кусочком ткани с мазью по руке Шан Сижуя и сказал Сяо Лай:
– Это метод устаревший, отправляйся в «Тунжэньтан»[76] за лекарством, и пусть завернут отдельно четыре ляна высушенных корней володушки, будем снимать вашему хозяину жар.
Шан Сижуй еще не оправился от последствий сотрясения, и от этого хлопка в ушах у него зазвенело, снова накатила тошнота. Старшему брату перечить он не посмел, только добавил:
– Возьми еще отварной баранины из ресторана сучжоуской кухни, я брата угощу. И прихвати газету.
Стоило Шан Сижую громко пукнуть на сцене, на следующий день об этом становилось известно всем – от Бэйпина с Тяньцзинем до Шанхая; а уж о вчерашних беспорядках газеты тем более должны были написать. К полудню Сяо Лай вернулась с бараниной и лекарствами, когда же ее спросили про газету, она отговорилась, мол, запамятовала. Шан Сижуй рявкнул на нее:
– Память у тебя никуда не годится! Быстро пошла и купила!
Шан Луншэн взглянул на выражение лица Сяо Лай, понял, что здесь происходит что-то странное, и ударил палочками по столу:
– Это так ты на нее кричал все эти годы?
Шан Сижуй немедленно умолк.
Пообедав, перед тем как уйти, Шан Луншэн обошел дом и заглянул на задний двор, где Сяо Лай разожгла огонь и теперь готовила на настольной плитке лекарство. Она достала из-за пазухи газету и указала пальцем на несколько жирных, отливающих черным свинцовых иероглифов. Шан Луншэн пробежался глазами по заметке, глубоко вздохнул, придавил тяжелой ладонью газету и тихо проговорил:
– Сань-эр не должен это видеть.
Сяо Лай с ненавистью кивнула, свернула газету и засунула в печку. Но как от Шан Сижуя, вращающегося в светских кругах Бэйпина, можно было что-то скрыть? И дня не прошло, как обо всем стало известно. После ужина к Шан Сижую ворвался Ду Ци и ткнул заголовком статьи прямо ему в лицо:
– И что это такое? Сам на неприятности напрашиваешься? Подрался со зрителями?
Шан Сижуй вгляделся в заголовок, который гласил:
«Небывалое! Сударь Шан бьет своих поклонников – роковая ошибка! За яростью он прячет стыд»
Он прочел статью полностью, каждое слово кинжалом вонзалось ему в сердце. Газета извратила истину, обставив все так, что будто Шан Сижуй, не стерпев упреков зрителей, в гневе дал волю кулакам. Вот к чему приводит раздувание собственного эго, бесчинство его достигло крайней степени! Что же до проступка другой стороны, о нем не только не было ни слова, но и, напротив, задавался встречный вопрос: какую же невысказанную тайну личной жизни сударя Шана раскрыли одержимые театром поклонники, что, будучи ни в чем не виновны, пострадали от такой жестокости?
Шан Сижуй прочитал статью, и у него закружилась голова, ему показалось, будто он угодил в море и волны подхватили его, стало холодно, сознание вновь спуталось. Он согнулся, и его вырвало ужином вперемешку с лекарством. Испугавшись, Ду Ци похлопал Шан Сижуя по спине, чтобы остановить рвоту, но не успел он сделать и пары хлопков, как на него самого накатила тошнота, настолько отвратительным ему показалось зрелище скорчившегося в рвотных позывах Шан Сижуя. Он позвал на помощь Сяо Лай, а сам отступил и, зажав нос и рот носовым платком, сочувственно проговорил:
– Братец Жуй, что случилось? Почему тебя так тошнит?
Сотрясение мозга у Шан Сижуя вновь обострилось, сил объясняться с Ду Ци у него не осталось. Схватившись за голову, он рухнул на кушетку. Сяо Лай вывела Ду Ци из дома и в общих чертах рассказала, что стряслось. Услышав о произошедшем, Ду Ци хлопнул в ладоши, безгранично раскаиваясь. Он винил себя за необдуманность и пообещал зайти как-нибудь в другой раз, чтобы попросить прощения у братца Жуя. У Сяо Лай глаза покраснели от подступающих слез, то, что чужие приняли слухи за чистую монету, еще ладно, но Ду Ци – он ведь родной человек, задушевный друг, а поверил в сплетни. Еще удивляются, отчего Шан Сижуй обычно так себя ведет! И все же Сяо Лай не могла ничего высказать Ду Ци, вежливо проводила его, закрыла за ним ворота и обратилась к мамушке Чжао с наказом:
– В эти дни никого к нему, кроме старшего господина, не пускать!
Шан Сижуй сидел в оцепенении, туман мало-помалу завладевал его сознанием. Встав на колени, Сяо Лай прижалась к нему,
