места для нас всех. Деревья надёжно защищали поляну от ветра и озёрной прохлады. Мы сняли рюкзаки с оленя и в неспешно наступающих сумерках стали раскладывать лагерь.
Мы, не сговариваясь, решили не тревожить шамана. Раскладывали вещи, стараясь не шуметь и даже не разговаривать друг с другом. Поворачиваясь в сторону домика, я видела его блестящие из темноты глаза, но отводила взгляд, не давая понять, что заметила его любопытство.
После того, как спальники были распакованы, мы уселись вокруг костра, и все выжидательно посмотрели на меня. Я сначала смутилась, засомневавшись в том, что стоит вот так показывать шаману, на что способно блюдо, но устыдилась собственных мыслей. В конце концов, я пришла к нему именно за этим.
Я достала блюдо из сумки. При этом, когда пальцы случайно коснулись бубна, сердце подпрыгнуло в груди от волнения. Рука сама собой отдёрнулась от проводника в мир духов, как от раскалённой конфорки, а глаза встретились с взглядом шамана, который всё так же молча наблюдал за нами из темноты своего дома.
Я подняла блюдо и вполголоса произнесла нужные слова. Оно сразу же потяжелело, а глаза шамана снова блеснули, отразив не то всполох костра, не то первые звёзды. Вместе с наступлением тьмы нервозность Ныкирит стала заметна невооружённым глазом. Поэтому, даже не совещаясь, мы решили, что дежурство всё-таки необходимо.
Первая вахта снова выпала мне, чему я только обрадовалась. А когда все улеглись по спальникам, поняла, что жду, когда мои спутники уснут и Волк снова придёт ко мне. Меня охватило волнение, и я сама не могла понять, с чем оно связано, – с тем, что Волк будет сидеть совсем рядом, или с тем, что я ждала его. Настораживало только одно – придёт ли Волк, зная, что рядом находится шаман?
Проходили минуты, дыхание моих уставших друзей успокаивалось. Костёр опал, и глаза шамана стали неразличимы во тьме его дома. Я сидела на своём спальнике, опершись подбородком о колено, и смотрела на красные угли. Приближение Волка сначала почувствовала и лишь потом увидела его стоящим на границе света от крохотного очага.
Он смотрел мне в глаза, как всегда, немножко насмешливо, будто спрашивал – не испугаюсь ли я его присутствия. Я кивнула Волку на свободное место возле огня. Он зевнул, раскрыв огромную пасть с рядами длинных зубов, после чего повернул голову и посмотрел с издёвкой, чем вызвал во мне волну немого ужаса.
И снова мы сидели по разные стороны маленького очага, который больше тлел, чем горел. Мнимая преграда скорее объединяла, чем разделяла. Мы смотрели друг другу в глаза. Когда я подкинула в костёр несколько веток и огонь сначала опал, а потом поднялся, на короткое мгновение показалось, что морда Волка сменилась человеческим лицом, и сердце ёкнуло в груди, отозвалось глухой болью в рёбрах. Волк же продолжал сидеть, с любопытством разглядывая моё лицо. Что он искал в нём, знал только он сам да, может быть, шаман, который продолжал следить за нами из надёжной темноты своего дома.
Когда пришло время будить Лийнича, Волк снова, как будто почувствовав, поднялся и, качнув головой, вышел сначала из светового круга, а затем и с поляны, скрывшись между деревьями. Я толкнула великого колдуна, после чего легла в спальник. Сначала долго ворочалась, никак не могла найти удобную позу, потом не могла прогнать из головы сложные мысли о Волке, а после наконец провалилась в сон.
– Тынагыргын, – звал меня ветер.
Бусинки на висках взметнулись вместе с резким порывом. Я стояла у подножия каменистой сопки, на которой росли лишь клочки невысокого стланика. Ветер толкал меня в спину и звал надрывными голосами, звучащими со всех сторон сразу и из ниоткуда одновременно.
– Тынагыргын.
– Не стой, милая.
– Ты чувствуешь, Тынагыргын?
– Ты слышишь мою песню?
– Пой!
Я сделала неуверенный шаг вперёд и взмахнула руками, оступившись.
– Пой, Тынагыргын. Не забывай петь, – шептал ветер.
Я открыла рот, но вместо песни из него вырвалось сухое карканье. Тогда я подняла руки, чтобы удержать равновесие, но рукава кухлянки задрались, обнажив пузырящуюся кожу, из-под которой лезли чёрные перья.
– Пой, Тынагыргын, – упрямо повторял ветер.
– Пой, милая, – откуда-то издалека послышался голос бабушки.
Я открыла рот и закаркала.
Я закрыла глаза и прижала пальцы к лицу, но это уже не было моим лицом. Под зудящими ладонями я почувствовала твёрдый клюв и пошатнулась. Я бы упала, если бы хвост не раскрылся чернотой перьев, задержав падение.
– Нет, – прошептала я, но лишь карканье вырвалось из моего птичьего рта.
– Нет, – закричала я, но ветер затолкал слово обратно в мою птичью глотку.
– Пой, Тынагыргын, – проговорил шершавый голос в голове.
Я открыла глаза и увидела лишь безжизненный склон сопки, уходящей ввысь. Поспешно обернулась, но позади был такой же склон и ветер всё так же толкал меня в спину. Я переступила своими птичьими ножками и расправила чёрные крылья.
– Пой, Тынагыргын, – напомнила мне бабушка Гивэвнэут. – Пой, моя милая.
Я открыла рот и закаркала.
Я махнула крыльями, и сопка провалилась вниз.
Я сложила непривычно напрягшиеся крылья и камнем ухнула в бездну. Камни приняли меня в своё ложе. Я смотрела на них так близко, что могла различить каждую песчинку, из которых они состояли. Но камни больно впивались в грудь острыми краями, и мне пришлось снова подняться.
Тогда я запрокинула голову и расправила крылья. Их чернота поразила меня своей чистотой. Я оттолкнулась от острых камней, и сопка снова провалилась, а небо, наоборот, стало чуточку ближе. Хриплое карканье вырвалось из моего горла, и я снова махнула крыльями. Воздух оказался удивительно твёрдым – я оттолкнулась от него, как от камня, и сопка ушла ещё ниже. Я смотрела на её безжизненный склон и не могла понять, где она опускается в бездну, а где поднимается к небу.
Ещё один взмах. Ещё. Ещё.
– Пой, Тынагыргын, – свистел в ушах ветер.
И я пела. Упрямо открывала рот, и карканье разносилось по округе. Ветер теперь подталкивал снизу, помогал крыльям удерживать лёгкое вороньё тело. Теперь я чувствовала воздух не бесплотным, а податливым и упругим.
– Верным, – подсказал шершавый голос в голове.
Я поднималась всё выше и выше. Безжизненный в своей серости склон покрылся снежной пеленой. Теперь он выглядел спящим. Я всё летела прямо над поверхностью сопки. Вверх. Я чувствовала, как рвётся сердце, как с него слетает скорлупа. Я видела, как на снегу движется моя птичья тень.
– Ты близко, – прошептал в голове шершавый, как морской прибой, голос.
– Лети, милая, – из глубины послышался голос бабушки.
– Пой, Тынагыргын, –
