будто хочет заглянуть под кожу.
Не время и не место.
Шоу должно продолжаться.
Она сдержанно кивнула журналистам, допущенным в ближний круг, и медленно поднялась на помост. Она знала, что на неё сейчас смотрят — если не вся Гвада, то то, что от неё осталось.
Впрочем, к этому она была готова.
Над этой речью она думала долго. Ей стоило большого труда протащить именно этот текст — но, на её взгляд, он был единственным верным. И, если уж она собирается предложить своему народу объединиться с врагами, с убийцами их соотечественников… Если уж она хочет предложить нечто подобное, то должна сама хотя бы немного верить в то, что говорит.
Встать на помост, принять заблаговременно отрепетированную позу, натянуть выбранное заранее выражение лица… Летать было проще, намного проще.
Но она справится.
Выдержать положенную паузу — четыре удара сердца — встретиться взглядом с основными игроками (на Танатоса смотреть чуть дольше прочих, намеренно не читая в его глазах ничего)... Мотор, камера — поехали.
— Все войны рано или поздно кончаются, — сказала она, и слова её катились в полной тишине, как огромные камни. — Все, без исключения. Стихают залпы орудий, оседает радиоактивный пепел, развеивается информационный туман. И тем, кто выжил, на костях своих и чужих мертвецов предстоит иметь дело с последствиями. Отстраивать дома, заново терраформировать уничтоженные планеты, разминировать поля, разбирать завалы, находить и хоронить погибших… Оплакивать прошлую жизнь. Строить будущую. И это иногда даже сложнее.
Она глубоко вдохнула.
Миллионы глаз смотрели сейчас на неё, но имел значение только один взгляд, который она чувствовала кожей… И другой, но из прошлого.
Привет, Джекс. Я сдержала обещание.
— Один мой друг, который погиб на этой войне ради нашей свободы, сказал: время после войны — время собирать разбросанные камни. Для нас с вами оно сейчас пришло.
Я дожила до этого. Даже если и не чаяла дожить.
— Не в нашей власти исправить то, что случилось. Нам не оживить мертвецов, не отменить боли и страданий, не откатить назад ужасных слов, и страшных решений, и сделанных выборов. Мораль войны отличается от морали мирного времени в ужасную сторону, и я знаю наверняка — даже те из нас, кто не участвовал в этом напрямую, всё равно обречены нести теперь на плечах этот груз. Нам собирать эти камни, и будут они порой неподъёмными; нам признавать не только подвиги, но и поражения, не только верные решения, но и ошибки, не только удобные причины, но и неудобные. Нам теперь читать историю, не вырывая страниц, и говорить правду, не пряча глаз. Это наш долг перед каждым, кто погиб. Потому что, если мы не соберём эти камни, если не сумеем разложить их по местам — они могут вызвать лавину… Тогда эта война рискует повториться. Здесь, сейчас, мы должны быть умными, сильными… и милосердными. Мы, каждый из нас, с обеих сторон, должны сделать всё, чтобы произошедшее не повторилось. А для этого лавина ненависти должна остановиться. Пришло время мира. Пришло время протянуть руку.
И она, решительно развернувшись, посмотрела прямо на Танатоса. И протянула руку, приглашая его на помост.
-
Он застыл на несколько долгих мгновений, будто не зная, что сказать. Просто смотрел на неё со странным выражением, и она стояла достаточно близко, чтобы рассмотреть тень беспомощности в его глазах.
Ей стало не по себе. Пришло в голову, что, возможно, следовало согласовать речь заранее. В том смысле что Танатос, понятное дело, способен убивать людей взглядом (в буквальном и переносном смыслах), водить любой тип транспорта от сверхскоростного космоистребителя до раритетного автомобиля со строжайше запрещённым двигателем внутреннего сгорания, а ещё, возможно, пережить ядерную бомбардировку третьей категории в компании какого-нибудь симпатичного таракана.
Однако, при всех своих потрясающих талантах, ари Танатос не задумывался изначально как актёр, политик или игрок.
Леди Авалон ещё не видела Танатоса на этом поле вблизи, только на ряде официальных, строго регламентированных выступлений. Ей чаще приходилось иметь дело с ари Долосом. Ну, ещё Большим Братом… в смысле, с ари Фобосом и его тенью. Все трое были неподражаемыми ораторами, пусть и каждый на своём поле. Для них не составило бы ни малейшего труда подхватить таким образом брошенный мяч. Но с чего она решила, что и про Танатоса можно сказать то же самое? Потому что он был вполне красноречив в вирте, в компании симпатичной ему девушки?
Ну не курица ли?
Впрочем, она не успела обругать себя последними словами, как беспомощность исчезла из его глаз, оставив ровное оранжевое сияние. На губах расцвела лёгкая усмешка, и он, сделав шаг вперёд, галантно поцеловал её руку.
Голопроекторы разразились вспышками.
— Что вы творите, — одними губами шепнула она, старательно удерживая приличествующую случаю улыбку.
— Всего лишь небольшая часть спектакля, миледи, — она слышала его шёпот, хотя могла поклясться, что он не размыкает губ. — В Гваде ведь любят всё старомодное? Не вы одни здесь можете позволить себе небольшой экспромт.
Пока она переваривала очередную выходку бога смерти, тот спокойно заменил её возле ораторской трибуны.
— Да здравствует Гвада, — сказал он тихо, без особенных эмоций — но и пустым она бы его голос не назвала. — Для меня честь стоять сейчас здесь. И быть не победителем или солдатом на поле несправедливой войны, но — гостем.
Вспышки расцвели вокруг вновь. По рядам гостей прошёл шёпот.
Леди Авалон с трудом удержалась от того, чтобы повернуться и вытаращиться на него. Начало было… неожиданным. И очень обнадёживало. Нет, амебоиду понятно, что официальные речи на то и официальные, что правды и подлинных мотивов в них — с гулькин нос. Однако, тексты речей для встреч вроде сегодняшней — это декларация намерений. И, хотя результаты предварительных переговоров были в целом обнадёживающими, такого заявления она не ожидала.
— Едва я смогу превзойти в красноречии несравненную леди Авалон, — кивок в её сторону, в котором поровну насмешки и уважения, — так что не буду и пытаться. Но тоже вспомню слова своего друга, который был со мной эти годы и сражался во имя падения режима Эласто. Он однажды сказал мне, что очень многое в человеческих взаимоотношениях определяет контекст. Что невозможно любить, дружить, верить, когда контекст сильнее тебя. Эта война стала ужасным контекстом. Те из вас, кто ненавидит меня, имеют для этого все основания.
“Должен признать, я давно так не удивлялся. Вы ожидали чего-то подобного, когда писали свою речь, миледи?” — считать
