точка бесконечной плотности. Это для нас. Так вот. Знаете теорию большого взрыва? Есть предположение, что большой взрыв произошел в результате взрыва сингулярности. Конечно, это может быть и не совсем та сингулярность, что возникает в черных дырах, но кто знает. А что, если каждый раз, когда звезда, умирая, превращается в чёрную дыру, она создает новую вселенную? Просто представьте, какая тогда выстраивается картина! Одна вселенная своими звездами порождает другие миры. Космическая непрерывность. Быть может, и мы возникли таким образом, и мы являемся детьми умершей звезды в другой вселенной. Дух захватывает! Теория о черных дырах и теория Большого взрыва сливаются в одно. Что думаете?
— Было бы хоть что-то понятно из того, что ты сказал, — отвечает ему Аттерсон, — но очень интересно. Поверь. Очень.
— А я, в принципе, поняла за исключением некоторых слов. Что значит “гравитационный коллапс”?
— Быстрое сжатие под действием гравитации. У звезды кончается топливо, его уже ничто не распирает изнутри, вот оно и падает в себя, — машинально поясняю ей.
— Именно, — улыбается Иммерман.
— Ты что ли тоже в этом шаришь, Фред? — спрашивает Аттерсон.
— Типа того.
— Ничего себе “тоже шарит”? — удивляется Франц, — да он вам многое о себе не рассказывает.
— А зачем рассказывать? — спрашиваю я, — это все равно уже не про меня. Зачем им знать про глупого подростка? Каким он был, чего хотел и что делал? Пустое.
— Опять начинает, — бурчит Ульрик, — тебе виски или коньяка? Сейчас сбегаю до магазина. Тебя надо спиртом видимо заливать, чтобы ты перестал про себя херню нести.
Иммерман вдруг поднимается с дивана и подходит ближе ко мне, после чего наклоняется и шепчет на ухо:
— Давай выйдем, поговорим? — спрашивает он, а я киваю в ответ. Он обращается к Ульрику, — Не против, если мы выйдем на балкон?
— Да пожалуйста.
Стоим на балконе, до боли вдыхаю ртом холодных воздух.
— Ты сильно изменился, Фред. Тебя не узнать. Куда пропала та жизнерадостность, та страсть к познаниям, которой ты когда-то пылал? — спрашивает меня Франц.
— Я думаю, они все еще во мне, похоронены где-то глубоко внутри.
— Что произошло? По какой причине ты не вернулся в инженерный? Только скажи правду. Мы столько знали друг друга. Думаю, ты можешь сказать.
— Всех причин не назову. Можно сказать, тут целый комплекс причин. Незадолго до войны у нас с тобой был разговор. Возможно, ты его помнишь. Мы говорили о том, что уровень образования в Нортдштадте нас не устраивает. Нам давали кастрированную программу! Мы — инженеры — получали школьные знания. Где это видано? В том разговоре мы пришли к заключению, что были обмануты институтом. Обмануты капитально. И вроде время шло, всё забылось. Но это все равно подтачивало.
Пару секунд молчу. Вижу взгляд Иммермана, который словно говорит: “Но?”.
— Но были причины и серьёзнее, — я сдаюсь под напором этого взгляда, — еще одна. Возвращаться было не куда. Лилиан погибла еще до войны, Ганс после этого сразу пропал. Роберт подорвался на мине. Глеб, тот невысокий, вечно весёлый пацан, был расстрелян при попытке дезертирства. До сих пор отказываюсь поверить, какой смертью умер Герри Саливан. Война уже кончилась, а он порезался об колючую проволоку, в кровь попала зараза, он так и не оправился. Ради чего они умерли? В общем, нас остались единицы. Я пришел обратно в университет, а меня посадили учиться рядом с детьми. Мы друг друга не понимали. Словно из разных стран приехали. Больше всего я не мог терпеть их взгляды на минувшую войну.
— А что с ними?
— Они ведь просто не понимали, что такое война. Наверное, это, потому что они в ней не участвовали. С другой стороны, я почти что тоже не принимал там участия. Насколько я знаю, ты тоже не воевал?
— Не довелось. И хорошо.
— Вот. А они… на словах они сами готовый пойти расстреливать врагов. Включая мирных жителей. Обвиняли всех вокруг в поражении. Вроде люди умные, а словно дерьмо вместо мозгов…
Что-то заболтался. Пора кончать с этим глупым разговором.
— Мне иногда кажется, что я должен был погибнуть вместе с одногруппниками. А я и войну не застал, Франц, я сразу получил несмертельную рану и попал в больницу! Это… это просто неправильно.
— Прошлое до сих пор мучает тебя? — понимающее говорит Франц.
— Временами. Днем чувствую себя хорошо, но ночью… Столько мыслей наваливается, реальность словно плавится и плывёт, а я вместе с ней. Будешь смеяться, но я как-то раз даже проверил, в какую сторону плывет реальность. Оказывается, она закручивается в спираль по часовой…
— Неужели ты отказался от своих мечтаний? А как же космос? Помнишь, ты тогда даже письмо написал в иностранное космическое агентство?
— Помню ли я это? Шутишь. Я и само письмо наизусть помню. “Здравствуйте, пишет студент Нортштадта, Город, Экзайленд. Я пишу вам с целью узнать, не нужны ли в космосе инженеры? Я с детства хотел побывать в космосе, участвовать в колонизации других планет. Когда я узнал, что вы будете запускать корабль, я понял, что не могу упустить такую возможность. Сейчас я все еще учусь, но к концу обучения моих знаний и умений будет хватать, чтобы принести пользу миссии. Тем более, что запуск будет как раз в то время, когда я уже закончу университет. Даже если я не смогу полететь, я бы все равно мог помогать. Если я могу видеть космос своими глазами, прикоснуться к нему своими руками, то я могу увидеть его телескопами, прикоснуться датчиками. Надеюсь, вы поможете мне в осуществлении моей мечты“. Каким я был наивным. Просидел тогда всю ночь со словарем, чтобы перевести письмо. А потом началась война. И мы забыли про космос.
— Да. Эта рана лежит и на моей душе, — Франц мигом изменился в лице, — Разве можно променять вселенную на войну? Звезды на грязь! Мы забыли про космос. Похоронили галактики и туманности. Это уже и не интересно никому. Главная обсерватория Города закрыта! Разве так можно? Разве можно не интересоваться миром вокруг нас?
— Можно, Франц, поверь мне, можно. Я это только сейчас начал понимать. Да, наш мир бесконечно прекрасен и глубок, таинственен. Но и окружающая нас действительность не хуже, наш внутренний мир. Мы можем находить красоту не только в мире вокруг нас, но и в мире, что внутри нас.
— Нет, я просто не могу принять этого. Я не спорю, искусство важно, обычная жизнь обычного человека важна. Но чтобы целые страны отворачивались от пути познания. Мне страшно за наш мир. Когда общество замыкается на себе, его очень легко
