— А почему немецкий?
Но я и сама знала ответ. Государство, в котором говорят на венгерском, чешском, сербском, итальянском, словенском, хорватском, румынском, украинском, русском, албанском, на идише и польском, нуждается в немецком для взаимопонимания. Иначе куда бы мы пришли!
— Превосходный немецкий, устный и письменный, — добавила Эрмина, — по возможности, без акцента. Вот чему следует учить детей, иначе кайзер не сможет дальше править и настанет Вавилонское столпотворение. И вот что еще, душа моя. Для всех, кто не умеет читать и писать, учительница составляет письма. Она же сочиняет торжественные речи, свадебные напутствия, некрологи и поздравления, стихи ко дню рождения и деловые письма — каллиграфическим почерком, не забывая о нажиме, и без единой ошибки! Теперь понимаешь, почему учительница не может выйти замуж! На мужа и детей у нее просто не остается времени.
Это было убедительно, хотя меня и не касалось.
Муж и дети? Терпение, только терпение. Сперва экзамен, а там посмотрим… С наилучшими намерениями и трепещущим сердцем мы с Эрминой отправились в Вену.
Три дня экзаменовали только по музыке. И — о чудо! — я оказалась лучшей!
У меня высокое серебристое сопрано, я легко запоминаю любую мелодию и с малых лет умею подпевать в любой песне вторым и третьим голосом. Целых одиннадцать лет я училась игре на фортепьяно у Эрмины, а она великолепная пианистка.
Все, что мне предлагали на экзамене, я играла с листа, импровизировать я тоже умела. И впрямь, чему мы учимся, не пропадает даром! Ежедневные гаммы часами, этюды Черни — все оправдало себя. Казалось, Эрмина предвидела, что это мне когда-нибудь настоятельно потребуется.
Экзамен по немецкому тоже прошел хорошо.
Два дня сочинения и диктант. Разучивание наизусть длиннющей баллады. Составление различных писем, вечерней молитвы, сочинение стихотворения, прославление Его Величества кайзера, чтение театральной пьесы по ролям — я была в своей стихии. У меня, по утверждению Эрмины, неуемная фантазия, и я отдалась ее власти: сочинения мои оказались самыми длинными, прославление превратилось почти в оду. К тому же, я была на год старше остальных, все мне давалось легче, и после французского, английского, истории, чистописания и религии мы, довольные, отправились домой.
Мы отсутствовали восемь дней, спали и ели в пансионе, а на Троицу я узнала, что Вена принадлежит мне. Я выдержала испытания. Новая жизнь начиналась осенью.
Но до осени было еще далеко.
За эту экзаменационную неделю отец заказал новую вывеску. Золотыми буквами по малиновому фону: ФАБРИКА ФЕСОК «РЮДИГЕР ХЮБШ И СЫН». Большая сияющая вывеска красовалась теперь над воротами, и с этого момента родной дом окончательно стал мне чужим.
Как всегда, я искала утешения за фортепьяно, пока отец не запретил мне играть.
В результате я заболела, слегла в постель, перестала есть и только спала целыми днями.
И тогда Эрмина написала второе письмо. Кому, она не сказала. Вот вам загадка номер семь. Но через неделю в комнату вошла моя белокурая маменька, разгоряченная, с пылающими щеками.
Она села на кровать, и я поняла, что произошло что-то неслыханное и совершенно невероятное.
— Минка! — воскликнула она, едва переводя дыхание, и схватила меня за руку. — Я все еще не могу в это поверить, но твой папа́ только что разрешил: ты отправишься в путешествие. Ты едешь в Верхнюю Австрию. В Эннс! Что ты на это скажешь? Свершилось чудо.
— В Эннс? — растерянно переспросила я.
— Ну да! Твоя тетушка приглашает тебя погостить на все лето. В свой отель. Представляешь, ты будешь жить в «Черном орле», а это самый изысканный дом в городе. Боже мой! Эннс… и Верхняя Австрия… Тебе там понравится. Ты не представляешь, как там красиво!
— А фройляйн фон Фришенбах?
— Она поедет с тобой. Мне страшно будет недоставать тебя. Мы увидимся только осенью… Разве что произойдет второе чудо. Как знать, вдруг мне разрешат навестить вас, — она слегка задумалась и покачала головой. — Нет, вряд ли, ты же знаешь своего папа́. Он никогда не отпустит меня в Эннс.
В тот же день мне стало лучше.
На следующее утро пропала усталость, я начала есть, а к вечеру вещи были уже уложены: мои платья, мои книги, чернила, перья, мое распятие. Мои ноты, камертон, метроном. Букварь, катехизис. Четки. Крестильная свеча. Кукла Элизабет. Краски, палитра, мольберт. Моя скрипка. Мой дневник. Моя родословная. Тетради с моими сочинениями. Пяльцы для вышивания. Лютня с узорными лентами, даже мой письменный стол — его разобрали, заколотили серыми досками и уложили в большой деревянный ящик. Постельное белье, нижнее белье, перчатки, шарфы. Чулки и подвязки к ним, карнавальные костюмы, шляпы, зонтики от солнца, муфта, мое розовое домино, ночные свечи, подсвечники, заколки для волос, молитвенник.
Я стояла и думала: это больше похоже на настоящий переезд. Для летнего отдыха, пожалуй, чересчур. Но ничего не сказала.
Главное, я уезжала от своего батюшки.
Он даже не попрощался со мной.
Он был, как всегда, по делам в Леопольдштадте, уехал в нашем экипаже, запряженном двумя славными пегими лошадками, и с нашим новым кучером по имени Люц. Впрочем, мне до него не было дела.
Зато вся прислуга со мною расцеловалась и пожелала мне счастья. Кухарка, горничная, служанки, прачка, секретарь. А маменька прижала к себе, словно боялась, что мы уже никогда не увидимся.
Она была очень хороша в тот день, в новом белом платье, расшитом колокольчиками по подолу и на рукавах, с широким шарфом цвета чайной розы на туго затянутом лифе и с живыми розами в белокурых волосах.
Она долго ждала это платье. Оно было прямо с иголочки. Пошивочный салон Бретель Манун прислал его спозаранок в запечатанной почтовой коробке.
Мама надела его в мою честь. «Хочу остаться красивой в твоей памяти, чтобы ты вспоминала меня такой». Она даже надела свой сверкающий бриллиантовый браслет.
Уже стоя у ворот, мама засыпала меня добрыми советами:
— Будь как можно любезней с тетушкой Юлианой, — сказала она под конец.
— Конечно, мама. Я постараюсь.
— И с дядюшкой Луи, ее мужем!
— Конечно.
— И со всеми, с кем познакомишься.
— Как прикажете.
— В Эннсе все вежливы и обходительны. Покажи, что ты хорошо воспитана. Может, когда-нибудь станешь там учительницей, так что уже теперь тебе надобно служить образцом. Не опозорь меня, моя Минка. Обещаешь?
— Обещаю.
Она испытующе взглянула на меня.
— У твоей тетушки нет детей. Не будь ей обузой. Она к этому не привыкла.
— Да, мама, я не стану ей обузой.
