В экипаже, запряженном парой чудесных чалых лошадок, с кучером Гансом на облучке, мы въезжали в город — после всех наших испытаний в поезде я дышала полной грудью. После гари и вони железной дороги здешний воздух казался бальзамом, сладким и чистым. Был тихий вечер, ласточки летали высоко, и хотя я сидела очень прямо, скромно потупив взор, как учила меня Эрмина, мне удавалось искоса поглядывать на бургомистра, сидевшего напротив, — его монокль меня просто завораживал.
— А вы совсем не изменились, — вымолвил наш кавалер после паузы. Он ни на секунду не отводил глаз от Эрмины.
— А вы сделали большую карьеру.
— Но до сих пор живу один, так и не обзавелся женушкой.
— Ну, тогда самое время, — ответила Эрмина, глядя мимо него. — В Эннсе или окрестностях наверняка найдется девушка, которая придется вам по сердцу. А как обстоит дело с извозом?
— Ни шатко ни валко. Видите ли, железная дорога нас почти разорила. Но вот уже два года я занимаюсь производством содовой. Ее прямо рвут из рук. Я поставляю воду в «Черный орел». Знаю-знаю, хвалиться нехорошо, но я все еще неплохая партия. Совсем как раньше…
Эрмина вздохнула, устремив рассеянный взор на поля.
— Как вам поездка? — спросил бургомистр как бы между прочим. — Надеюсь, не утомила?
— Еще как! — Эрмина оживилась. — По-моему, у железной дороги нет будущего, разве что для перевозки грузов. Но не для цивилизованных людей. Цены непомерные, а стоит открыть окно, и прямо в лицо летит черное вонючее облако! Кому же это понравится? Я никогда больше не сяду в поезд. И моя Минка тоже. В следующий раз мы отправимся на пароходе.
Бургомистр понимающе кивнул. Воцарилось молчание. Вскоре мы обогнали всех пешеходов. Легкой рысцой, чтобы не разгорячить лошадей, мы катили по величественной тополиной аллее, оставляя позади хлебные поля, луга и леса. А слева уже виднелся Эннс, красиво расположившийся на холме.
— Вот, Минка, сейчас! — с детским задором вскрикнула вдруг Эрмина, — я уже вижу городскую башню. Гляди хорошенько — это наш символ. Ну, что скажешь, малышка? Хороша? А старые городские стены? А хлебная башня? Я не слишком много наобещала? Ты когда-нибудь видела такую живописную картину? Ты только посмотри, как все цветет!
Эрмина была права. Чем ближе мы подъезжали, тем красивее становился Эннс. Вот лошади свернули на Венскую улицу и, резво одолев крутой подъем в гору в направлении к Главной площади, примчали нас к городской башне, которая предстала перед нами во всем своем великолепии. Такой величественной башни я еще не видывала. Она была сложена из камней, а изогнутая медная зеленая крыша напомнила мне солдатскую каску. Под нею красовались громадные часы. На самой крыше на шаре застыл, словно танцуя, ангел с крылышками на лодыжках и на спине. Кто бы это мог быть?
— Красиво? — снова спросила Эрмина.
— Великолепно! — блаженно кивнула я.
— И мы так считаем. — Бургомистр окинул меня внимательным взглядом и с улыбкой обратился ко мне. — Такой башни больше в мире нет, — сказал он гордо. — Раскрою секрет: строить ее помогала одна великанша. Ее ребро хранилось здесь почти до наших дней, мой отец успел его повидать. На верху башни, под самой крышей, на тяжелой железной цепи…
— Какая чушь! — перебила его Эрмина. — Это всего лишь легенда, Минка, не вздумай поверить в великаншу!
— Простите, но великанша…
— Никогда не существовала, — вновь перебила Эрмина менторским тоном. — Я вас очень прошу, дорогой Перегрин, не морочьте ребенку голову. Я стараюсь воспитывать Минку без суеверий, в духе нового времени, что достаточно сложно при ее буйной фантазии. А тут вы со своей великаншей. Минка, слушай внимательно: здесь когда-то стояла старая церковь, которую в эпоху Реформации разгромили протестанты. И это были совершенно обычные люди, а вовсе не могучие великаны! Из камней церкви они сложили башню, посреди главной площади, чтобы католикам стало не до смеха. И сразу же повесили колокола. Понимаешь, что это значит?
— Прошу прощения, нет!
— Это значит, что здесь стоит чванливое протестантское строение. Выше любой церковной башни! В сугубо католической стране. По правде говоря, ее стоило бы снести. Но что происходит? Башня оказалась так хороша, что все в нее просто влюбились! И никто не причинил ей ни малейшего вреда за все время ее существования. Эннс не был бы Эннсом без нашего горячо любимого монстра. Какой отсюда урок? — Эрмина испытующе посмотрела на меня. — Урок таков: любовь сильнее разума. Однако то, что хорошо для башни, совсем не обязательно распространяется на нас, людей.
— Истинно так, — бургомистр пристально разглядывал ее сквозь свой монокль, — любимой женщине прощаешь любое свинство!
— Осторожно! Ребенку только пятнадцать! Минка, это не предназначалось для твоих ушей. Немедленно забудь то, что ты слышала.
— А любимому кайзеру прощают, когда он проигрывает каждое сражение…
— Я бы попросила, — сердито воскликнула Эрмина, — никакой критики в адрес нашего высочайшего императора!
— А нашей любимой императрице прощают то, что венгров она любит больше своего собственного народа…
— Мой дорогой Перегрин, меня сейчас хватит удар! — в ужасе вскрикнула моя гувернантка. — Я вас просто не узнаю: что за безбожные речи! Венгры тоже ее народ. И все народы монархии являются ее народом, и наша императрица любит их всех одинаково! Иначе это государственная измена!
Бургомистр расхохотался.
— Это была лишь шутка. Вам изменило чувство юмора? В этой вашей Вене?
Щеки Эрмины предательски покраснели.
— Позвольте мне задать вопрос? — встряла я в разговор, потому что моя гувернантка всегда защищала членов императорской семьи, будто они были ее родственниками.
— Спрашивай, дитя мое!
— А где сейчас ребро той великанши? Это известно?
— Ну конечно! — бургомистр поправил свой монокль. — Его украли французы. Наполеон… Он хотел покорить весь мир, дошел до Вены, потом до Москвы, но до того в 1809 году была битва под Эбельсбергом. Совсем недалеко от нас. Ее, эту битву, выиграл для него генерал Массена. И как только он нас победил, этот Массена, он тут же со своими людьми опустошил наш Эннс, разграбил его, а ребро уволок в качестве трофея, теперь оно в каком-то замке во Франции. Там-то его и можно увидеть.
— В каком замке? — строго спросила Эрмина.
— Не знаю. Знаю только, фройляйн Хюбш, что Наполеон был у нас. В замке Эннсэг. Он стоял здесь целых три дня. И совсем не стеснялся, доложу я вам. Сотни жителей Эннса из-за его артиллерии сделались инвалидами. Шестьдесят шесть лет прошло с той поры, но ничто не забыто. А в русском походе он приказал каленым железом выжигать пленным на руке клеймо с буквой «Б» — Бонапарт. Клеймили, словно скот…
