– А ты угадай.
– Слова из песни.
– Нет.
– Тогда из книги.
– Ближе.
– Экзистенциальные стихи?
– Дальше.
– Клятва мести.
Люс расхохоталась – громко и с удовольствием, и в этот момент я едва не забыла, что она мне не нравится.
– Нет.
– Тогда просто скажи.
Дальше по коридору открылась дверь – и вышел новый учитель истории. Ее отец.
– Мне пора, – сказала она. – Боюсь, тебе придется жить в неведении.
– Так нечестно, – крикнула я ей вслед.
Люс вскинула руки над головой, давая понять, что с этим ничего не поделаешь.
– Увидимся, Хана, – сказала она, хотя я не называла ей свое имя.
На следующий день Люс сидела в классе на том же самом месте, читала книгу и даже глазом не повела, когда я прошла мимо. Однако, устроившись рядом с друзьями, я заметила, на ее руке новую надпись: «Библиотека. 80.92. БД».
Сообщение явно предназначалось мне. Я переписала его в тетрадь.
После урока я сказала друзьям, что мне надо еще позаниматься, и отправилась в библиотеку. Обшарив все полки, я наконец нашла выцветшую розовую обложку с мятым корешком – «Навсегда», Джуди Блум.
Я вспомнила надпись на руке: «Не забыть Навсегда», и до меня дошло, что это было просто напоминание сдать книжку в библиотеку.
Такой я раньше не читала. Читательница из меня была так себе, а если совсем уж честно, то вообще никакая, но я старалась об этом не распространяться. Однако эту книгу я взяла домой и проглотила за один вечер.
В следующую пятницу, когда мы снова оказались в одном с Люс классе, я, проходя мимо ее парты, бросила записку: «Хадсли-холл, мужской туалет, 15:30». Там ей предстояло обнаружить двух старшеклассников, устроивших небольшой выездной магазин на спортивных матах. У них можно было купить конфеты и снеки, которых не найти в торговых автоматах, а также энергетические напитки, старые порножурналы и прочую запрещенку – ассортимент менялся каждую неделю. Мы с друзьями любили забегать туда между уроками за шоколадной соломкой.
В понедельник она на ходу незаметно положила мне на парту большой конверт из коричневой бумаги. Заглянув внутрь, я покраснела. Это был старый «Плейбой» из «туалетного магазина». Надпись на ее руке сообщала: «С. 65».
Дождавшись окончания урока, я торопливо пролистала журнал, убеждая себя, что меня совершенно не интересуют размещенные в нем фотографии. Шестьдесят пятая страница находилась на правой стороне центрального разворота: глянцевая брюнетка выгнула брови и вытянула губы трубочкой. На ее груди было написано ручкой: «It’s Blitz! (сделай звук погромче)». Телефон подсказал мне, что так называется музыкальный альбом группы Yeah Yeah Yeahs. Ночью я заперлась в своей комнате, надела наушники и выкрутила громкость на максимум. Это было все равно что слушать звук чистого электричества, удар по черепной коробке. Я завалилась на кровать и принялась листать «Плейбой», разглядывая гладкие, обтекаемые формы под барабанный грохот, отбивающий последние мозги.
В следующей записке я оставила свой адрес.
Отец Люс подвез ее к нам в эти же выходные. Я следила из окна своей комнаты, как их машина заезжает в ворота, и страшно волновалась. Люс была крутой, и никто в школе Святого Франциска не мог с ней сравниться. Она разбиралась в музыке и книгах, о которых я никогда даже не слышала, и была безразлична к богатству и власти – мерилу успеха, по мнению большинства. А вдруг ей не понравится мой дом и она посчитает обстановку слишком помпезной? Вдруг она подумает, что моя комната – слишком детская, постельное белье – слишком оборчатое, а моя полка с коллекционными куклами, которых мне дарила мама на протяжении многих лет, вызовет у нее недоумение?
Я поправила стопку книг на прикроватной тумбочке. Обычно они там не лежали, но в последний момент, желая выглядеть ну очень культурной, я прихватила несколько штук у папы из кабинета и пристроила возле кровати.
Прежде чем позвонить, Люс остановилась на дорожке перед входом и посмотрела на дом. На ее лице отразился слабый намек на испуг, и мне стало легче. Наверное, она тоже волнуется.
– Милое местечко, – пробормотала Люс, когда я открыла дверь.
В первое мгновение мне показалось, что она ехидничает, но это было искренне.
– Спасибо, – ответила я и смущенно замялась, не зная, что делать дальше.
Обычно, когда приходили друзья, мы выгребали из буфета все снеки и отправлялись в гостиную. Включали телевизор, болтали и сплетничали, развалившись на диванах. Но Люс не была похожа на человека, которому интересно смотреть, как препираются на телеэкране звезды второстепенной величины.
– Хочешь пить или чего-нибудь пожевать? – спросила я. – У нас есть содовая, чай со льдом, минералка, чипсы, соус сальса, шоколадные крендельки, сыр с крекерами, сушеное манго…
Слова вылетали с бешеной скоростью, выдавая волнение. Люс внимательно посмотрела на меня, она, конечно, все поняла, и при мысли об этом я почувствовала, как горит мое лицо. Так странно, мне никогда не была свойственна застенчивость. Я выдохнула.
– Уф, ну я сейчас прямо как мама.
Люс рассмеялась:
– Было бы неплохо, если бы каждый раз, когда я вхожу в дом, моя мама в качестве приветствия оглашала мне список снеков из нашего буфета.
– Ну, меня так тоже не встречают, – сказала я, показывая Люс дорогу на кухню. – Только гостей. Я, в свою очередь, слышу лишь: «Где ты была, почему так поздно, что это на тебе надето, что у тебя с волосами, почему не отвечаешь на телефон…»
– Лучшие хиты всех времен, – подхватила Люс, – а также бонусные треки «Ты сделала уроки?» и «Накрой на стол».
– И ремиксы «У меня горы нестираного» и «У тебя в комнате есть грязные тарелки?», – добавила я.
– Ты не боишься здесь заблудиться? – спросила Люс.
– У себя дома? Нет. Не такой уж у нас большой дом, тебе не кажется?
Люс посмотрела на меня так, как будто ответ был очевиден.
– Огромный, – сказала она, взяв с журнального столика глиняную фигурку.
Я замерла:
– О господи, ты дотронулась до нее?!
Люс торопливо поставила фигурку на место.
– Что, она очень дорогая?
– Это же подлинная скульптура Форне, тысяча девятьсот двенадцатого года.
Люс побледнела.
– А кто такой Форне?
– Ты что, никогда о нем не слышала? – Я выждала секунду, заставив ее хорошенько понервничать. – Я пошутила. Это вроде как собака. Я ее слепила, когда мне было восемь лет.
Она схватила ручку и швырнула в меня:
– Ну ты мерзавка!!!
– Как и ты!
Люс засмеялась.
– Знаю. – Она с интересом осмотрела фигурку. – На собаку вообще не похоже.
– Я никогда не планировала стать скульптором.
В гостиной пылесосила наша домработница Джини, поэтому, прихватив снеки, мы с Люс направились в мою комнату.
Я следила за тем, как она рассматривает покрывало в розочках, коллекцию кукол, постер с картиной Джорджии О’Кифф[1] над кроватью. Глядя на комнату глазами Люс, я вдруг ощутила неловкость от того, какое там все девчачье, но, к моему облегчению, она улыбнулась.
– В детстве мне всегда хотелось такую куклу, – сказала Люс. – Я вечно разглядывала их в витрине со всеми этими аксессуарами и думала, какая больше всего похожа на меня.
– Я тоже, – сказала я. – Сейчас у них в коллекции появилась одна кукла с восточной внешностью, но у меня ее нет. А тогда самой похожей казалась Мелани с каштановыми волосами.
– Я тоже считала, что она похожа на меня больше остальных, – кивнула Люс.
Мы с интересом уставились друг на друга. Мелани, ни капли не похожая ни на Люс, ни на меня, неожиданно объединила нас.
– Мелани, – проговорила Люс, – кукла неопределенного происхождения – она может быть и кубинкой, и китаянкой, и представительницей любой другой национальности, какой ты только пожелаешь.
Мы обе усмехнулись, затем взгляд Люс упал на стопку книг у меня на тумбочке.
