или поздно такая политика должна была потерпеть крах. Против нее восстали даже те слои венгерского населения, которые в свое время отнюдь не одобряли «мятеж» Кошута. Такая политика вынудила подавляющее большинство венгров перейти на позицию пассивного сопротивления. А это не сулило ничего хорошего Австрии. Из-за неопределенности внутреннего положения топталось на месте производство, венгры занимались саботажем, а тем временем обнаружилось, что нацменьшинства, проживающие в стране, которые были удачно использованы реакцией для нанесения удара в спину освободительной борьбе венгров, тоже не слишком благонадежны по отношению к императорскому двору.
А вслед за верхушкой венгерского общества, за помещиками-феодалами, большей частью все еще преданными Габсбургам, постепенно разорявшиеся средние слои населения начали понимать, что дальше так продолжаться не может. Тем более что в воздухе опять запахло не раз оправдывавшей себя в прошлом политикой Марии-Терезии и Иосифа II, характеризующейся заигрыванием и обещанием уступок крестьянству, с тем чтобы сломить сопротивление венгерских господствующих классов. На смену неприязни, пассивному сопротивлению пришел дух мудрого согласия. Вместо изгнанного Кошута образцом, олицетворением «мудрости родины» стал Ференц Деак[3]…
Поражение при Кёниггреце сделало венский двор еще уступчивее, да и венгерский господствующий класс увидел, что представляется удобный случай заключить сделку повыгоднее. В результате на свет появилось компромиссное соглашение 1867 года. На его основе развернулась реставрация венгерского феодализма. И если целиком ликвидировать последствия освобождения крепостных оказалось уже невозможным, то, во всяком случае, был поставлен прочный заслон на пути дальнейшего укрепления крестьянства. Венгерский феодализм вышел из этого затяжного кризиса более сильным, чем был до 1848 года. Своими угодьями ему, правда, пришлось немного поступиться, но оставшуюся часть он прочно закрепил за собой как юридически, так и фактически.
К этому времени и Венгрия оказалась захваченной восходящим потоком бурно растущей мировой хозяйственной конъюнктуры. В консолидированную «колонию» обильно поступал иностранный, главным образом австрийский, капитал, прокладывались новые шоссейные и железные дороги, приводились в порядок и расчищались для судоходства реки, развернулась широкая индустриализация. На первый взгляд, для страны наступила счастливая «золотая эпоха».
Но это только на первый взгляд, ибо миллионам венгерских трудящихся пользы этот подъем принес мало. Подвизавшаяся на политической арене венгерская феодальная прослойка, чтобы обеспечить себе получение новых займов, закрывала глаза на прожорливость иностранного капитала. Огромные сделки и бесстыдная коррупция порой приводили к смене правительств, в то время как помещичье общество от этого только выигрывало. Джентри[4], разбазарившие свои поместья, приобрели себе новую «родовую вотчину» в виде должностных окладов, сохранив при этом дух жестоких законов Вербеци, земских судов и палочных наказаний. А только что ассимилировавшийся средний класс, пропитанный немецким духом, и еврейская крупная буржуазия с прилежным усердием неофитов копировали все, что замечали у венгерского господствующего класса.
Феодальное ярмо и отсутствие демократических преобразований сильнее всего давили на крестьянство, которое в силу этого первым пришло в движение. Именно в это время могучим символом для венгерского крестьянства стало имя изгнанного из страны Кошута. С этим именем крестьянство связывало свои требования земли и свободы. Повсюду создавались кружки Кошута, крестьянство целиком перешло в оппозицию, а помещичья Венгрия для острастки усиленно обхаживала национальные меньшинства, пытаясь создать себе некую политическую базу из этого материала. На послабления и уступки феодальный режим не шел, волнение крестьянства нарастало и принимало все более активные формы. Крестьяне, прозрев политически, требовали земли, демократических свобод, равноправия и человечного обращения.
Ответом на эти требования явились произвол джентри на местах и усилившийся жандармский террор. Революционный подъем рос, но всей стране одно за другим вспыхивали волнения: в Орошхазе, Бекешуабе, Баттонье, Ходмезёвашвархейе, Зенте, Элемере, Надудваре, Алпаре, Топоваре… Правительство со всей беспощадностью выступало на защиту «режима». Оно потопило в крови все выступления, заставляя солдат стрелять даже в мирных демонстрантов, разгоняло земледельческие стачки. Венгерские крестьяне-бедняки праздновали тысячелетие основания государства, столкнувшись лицом к лицу с сорокатысячной армией штрейкбрехеров из числа словаков, румын и сербов, собранной в Мезёхедьеше…
Помещичья Венгрия огнями фейерверков отмечала юбилей «золотой эпохи», а шваб Ене Ракоши[5] разглагольствовал о тридцатимиллионной Венгрии; предпринимались попытки огнем и мечом овенгерить нацменьшинства, у которых начало пробуждаться национальное самосознание; подогревалась ложная и неумная иллюзия создания «Венгерской империи», а тем временем сотни тысяч обездоленных, страдавших под помещичьим ярмом крестьян начали эмигрировать в Америку… Революционные волны, опять уйдя на глубину, умножались и крепли, чтобы в удобный момент вновь выплеснуться наружу.
Вот на этой зыбкой почве и был воздвигнут Будапешт — колониальная столица «Венгерской империи», витрина тысячелетия. Точно на раскаленной сковороде, срочно пеклась «вторая Вена»: вместо Пратера — Варошлигет с тенистыми аллеями проспекта Стефани, с кавалерами, которые, гарцуя верхом на лошадях, сопровождают своих дам в колясках, с парком аттракционов; вместо Бурга был построен крепостной дворец, вместо Ринга — Бульварное кольцо с множеством ночных кафе и кабаре, а вместо благодушного венского бюргера на залитых асфальтом проспектах появилась будапештская золотая молодежь с ее показным и фальшивым лоском… Это был Будапешт «доброго мирного времени». Он жил, торговал, обсуждал политические события, танцевал, любил и никоим образом не хотел замечать, что стоит на зыбком месте. Волнения жителей дальних сел, хуторов и поместий сюда не докатывались, да и как иначе? Зачем тогда существуют жандармы, полицейские приставы и вообще благородное земство?..
Столица была поражена на миг только тогда, когда в первые годы только что наступившего XX века словно из-под земли на политическую арену неожиданно вынырнул второй Будапешт — люд закопченных заводских окраин, который тоже потребовал для себя человеческих прав и свобод. Но и это показалось властителям нестрашным. Национальный феодализм и международный капитализм объединились и на этот раз, чтобы, отразив сперва волнения крестьянства, отбить атаку и посягательства «бродяг без роду и племени». Каким образом? Да по старому рецепту: был отдан приказ открыть огонь по колоннам демонстрантов. Зато не было приказа стрелять, когда в июле 1914 года буржуазный сброд прошествовал по улицам столицы, провозглашая здравицу войне…
Сохранение власти феодалов, слияние феодализма с капитализмом, финансировавшим войну, ложные иллюзии о возможности «Венгерской империи» — вот основные причины, которые с железной неумолимостью вынудили Венгрию, как составную часть Габсбургской монархии, вступить в войну на стороне гитлеровской Германии, представлявшей интересы оголтелого прусского милитаризма и унаследовавшей идеи Фридриха Великого, вступить в войну, которая была абсолютно чужда интересам венгерского народа. Словом, это было все то, на чем стояла Венгрия 1867 года.
Говорят, что Иштван Тиса[6], представлявший интересы венгерского феодализма и помещичьей Венгрии, до последнего момента выступал против войны. Если это было действительно так, то это еще отчетливее подтверждает вышеуказанный тезис. Он выступал против войны, но
