штыки, так как жандармская оплеуха, штык и приклад либо устрашают, либо ожесточают; но деньги выборщиков, коррупция доводят человека до самого подлого состояния.
Задумываешься ли ты, пущенный по миру в своем собственном городе, превращенный в бездомного оборванца и голодного нищего будапештский рабочий, живущий своим трудом гражданин, над тем, что в твоем несчастье виноваты все пороки эпохи? А ты подумай об этом и не забывай! Ответственность за то, что некоторая часть венгерского народа, подобно политической шлюхе, легла в постель с фашистской «эпохальной идеей», поставившей под угрозу само существование нации, и что у этой части общества не хватило ни прозорливости, ни сознательности, ни смелости выступить в защиту подлинно народных интересов, в значительной мере несет вину режим Бетлена, пытавшийся восстановить помещичью Венгрию.
На этом же режиме лежит вина и за другое. Не только за разложение венгерского народа, создание сети шпионов и провокаторов в рабочем движении, за аресты, казни и зверское уничтожение стойких социалистов и коммунистов. Этот режим сыграл крупную роль и в формировании других факторов, которые привели нас к сегодняшней трагедии.
На внешнеполитической арене феодальная реакция разжигала и постоянно подогревала мечты о реванше, продолжала политику венгерского великодержавного империализма 1867 года. И здесь изменилась только вывеска: вместо слов «Венгерская империя» появился термин «Венгрия Святого Иштвана»…
Вместо того чтобы с помощью разумной и реальной внешней политики взять под защиту интересы венгерского нацменьшинства, проживающего в государствах, отколовшихся от старой Венгрии, бетленовский режим своей реваншистской пропагандой только ухудшил его положение. Низкопробные ирредентисты из пекущегося об интересах венгерской нации среднего класса ежедневно рвали на себе одежды и посыпали голову пеплом, оплакивая трианонскую Венгрию. Они твердили другим, а потом и сами уверовали в эту свою ложь, что за пределами трианонских границ каждое слово, произнесенное по-венгерски, якобы карается тюремным заключением, что для венгров там не жизнь, а каторга. Им никак не хотелось взять в толк, что земельная реформа, проведенная в Чехословакии или Румынии, отдавая явное предпочтение основной нации, тем не менее предоставила венгерским крестьянам, проживавшим в этих странах, больше земли, чем ее было у крестьян в самой Венгрии, что не менее шовинистическая чехословацкая демократия дала венгерскому рабочему больше прав, больше свободы и больше хлеба, чем «сегедская идея».
И когда бедный Жигмонд Мориц после одной из своих поездок в Словакию осмелился заявить даже не об этом, а всего-навсего о том, что как-никак и там живут венгры и спокойно работают, а не только тоскуют, что там подрастает венгерская молодежь, более реально мыслящая, чем в самой Венгрии, его слова вызвали бурю, охватившую всю страну. Этот великий, наиболее венгерский из венгерских умов, был заклеймен как предатель и решениями областных управ лишен всяких прав на венгерство.
Средний класс, который перед мировой войной грезил о «тридцати миллионах венгров», теперь погрузился в траур. Нашел он и своего Ене Ракоши в лице Ференца Херцега плюс Нандора Урманци, и стоило в Англии одному газетному королю произнести несколько слов насчет ревизии Трианонского договора, как средний класс тут же увидел их имена на троне Венгрии, возвысившейся до «времен Святого Иштвана»… И за дымкой своего прекраснодушия средний класс, как и его предшественники, мечтавшие о «тридцати миллионах венгров», не хотел замечать, что прежде всего следовало бы создать человеческие условия для десяти миллионов венгров в своей собственной стране.
Впрочем, одна из задач официально инспирируемой, постоянно подкармливаемой реваншистской пропаганды как раз в том и заключалась, чтобы отвлечь внимание от необходимости решения внутренних проблем. Империалисты, прикрывшиеся вывеской ирредентизма[9], искусно сыграли на трауре по Трианону, выхолащивая реформы, необходимость в которых назревала все сильнее. В ответ на требования проведения демократических преобразований, предоставления земли и прав — подсунуть массам ирредентистские лозунги, в ответ на требование реформы с траурным видом, ссылаясь на «тысячелетие границы», произнести: «Трианон!» — это выглядело не так уж неуклюже.
Так ревизия превратилась в центральную, чуть ли не единственную проблему для прежнего венгерского политического строя. Дальнейший путь вырисовывался со всей определенностью: через несколько лет с помощью гитлеровского режима пристегнуть колесницу страны к Германии, вступившей на путь самого разнузданного империализма, и вместе с нею броситься в пропасть на верную гибель. Вместо поиска путей к примирению с соседними народами и к сплочению против германского империализма, угрожавшего независимости каждого из нас, мы позволили ему использовать себя в качестве пешек в игре. Так, германский империализм сначала осуществил раздел Трансильвании, затем тайком пообещал отдать ее всю целиком и нам, и румынам, а сам злорадно смотрел, как оба «претендента» посылают на верную гибель сотни тысяч людей к берегам Дона и за Днестр.
На площади Свободы в Будапеште мы поставили безвкусные памятники, вместо того чтобы воздвигнуть там величественный, красивый монумент в память об освободительной борьбе малых народов Дунайского бассейна и высечь на нем незабвенные строки из стихотворения Ади: «Скорбь венгра, валаха, славянина всегда будет единой скорбью». Тогда не лежали бы сейчас в развалинах городские кварталы вокруг площади.
Дворцовая гостиница в Лилафюреде. Домская площадь в Сегеде, институт ихтиологии в Балатонфюреде, раздувание престижа университетского обучения вместо широкого развития народного образования и проведения демократической культурной политики, рост числа иностранных туристов, посещающих Хортобадь, Бугац и Мезёкевешд, строительство «потемкинских деревень», показное «культурное превосходство», возведение венгерской отсталости в ранг ярмарочной экзотики — все это очень наглядно показывало действительное лицо бетленовской реакции. Новая эпоха, сверкающая фальшивыми и лживыми блестками, сдобренная отголосками трианонского траура. Этот мир «необарокко», раболепного преклонения перед сословными и должностными авторитетами породил дух сплошного «чего изволите?», создал новую форму, новый стиль общественной жизни, хотя и с прежним содержанием. Скачки, блестящая охота, барские пиры, волшебные замки в Лилафюреде, «избушки на курьих ножках» в окрестностях Буды на фоне жуткой народной нищеты — все это якобы служило интересам нации, так как давало возможность заманивать в Венгрию больше иностранцев, которые, поддавшись на эту рекламу, могли стать поборниками интересов венгерской нации, поборниками попранной справедливости… Ради «интересов нации» шли на укрывательство коррупции и грязных спекуляций. Что сказали бы за границей и что сталось бы с мрачной торжественностью трианонского траура, если бы вдруг выявилось, что в стране хозяйничает оголтелая армия спекулянтов, темная компания лиц, расхищающих общественное имущество? Даже уголовных преступников и фальшивомонетчиков обнаглевшее общественное мнение превратило в национальных героев, патриотов, которые-де любой ценой мстят теперь за Трианон…
Так все и шло как по маслу. С помощью превосходно отлаженной административной машины можно было держать народ в узде до той самой минуты, пока мировой кризис, разразившийся в 1928 году, не вскрыл
