загноившейся раны.
Ну а против него бетленовская хитрость была бессильна. Мнимое «культурное превосходство» взвалило на плечи страны несколько десятков тысяч оказавшихся не у дел бедствующих дипломированных специалистов — безработных пролетариев умственного труда. Возле остывших заводских труб, вдоль пустынных городских окраин бродили сотни тысяч безработных, одичавших, в лохмотьях, голодных и, разумеется, не получавших никакого пособия по безработице, поскольку это, как тогда утверждалось, вело к разложению, коррупции. В деревнях без работы и хлеба остались миллионы сельскохозяйственных рабочих и батраков. Они жестоко конкурировали между собой, готовы были сцепиться друг с другом, как только подвертывался случай немного заработать. Резко упавшие цены на пшеницу грозили гибелью значительной части зажиточного крестьянства. Ему было не под силу погасить кредиты, взятые для своих нужд, и уплатить беспощадно взимавшиеся налоги; не переставая стучал аукционный молоток, и мелкие хозяева один за другим пополняли ряды люмпен-пролетариата. Наряду с жандармом самой ненавистной фигурой на селе стал судебный исполнитель…
А какое же было предложено лекарство от всего этого? Принудительный умственный труд, бурда на «народных кухнях», сезонные работы на селе, меры по спасению крупных поместий и в довершение всего жандармская расправа в Бачке, чтобы взять под защиту существующий строй и судебного исполнителя.
Однако, несмотря на террор правящей верхушки, революционная волна распространялась, точно степной пожар, а запуганный, доведенный до грани разложения, гонимый нищетой народ вдруг осмелел. Социал-демократическая партия опять призывает к борьбе широкие массы народа, необычайно быстро растет влияние загнанного в подполье и теряющего тысячи своих участников коммунистического движения. Под тревожный колокольный звон буржуазной печати один за другим разоблачаются «коммунистические заговоры» среди интеллигенции и студенчества. Говоря словами Милотаи, снова «на селе появляются Марксы», и волнения крестьянской бедноты кое-где принимают революционный характер. В Балмазуйвароше жандармы огнем из винтовок разгоняют тысячи демонстрантов.
Грозный гул охвативших весь мир волнений, кошмарный призрак всеобщей экономической катастрофы породили неуверенность в кругах внутренней реакции. Она все еще судорожно хваталась за старые методы, ввела в стране чрезвычайное положение, расправлялась с коммунистами. Однако всего этого было недостаточно. В целях сохранения старого строя нужны были новые лозунги, новые имена и новое оружие. И реакция с головой окунулась в фашизм, причем сделала это на манер помещичьей Венгрии…
Всенародным ликованием встретила страна отставку Бетлена — этого деспотичного тирана. Вскоре, сменив пробравшегося на короткий срок к руководству умеренного реакционера Каройи, к власти приходит Гембеш[10], а с ним «конституционный» фашизм. Он является в ореоле кометного сияния контрреволюционного радикализма, под приветственные вопли до смерти запуганных призраком революции среднего класса, чиновничьей прослойки и мелкой буржуазии. И разумеется, с молчаливого согласия крупнопомещичьей верхушки и класса капиталистов — ведь за политическими кулисами все уже ясно.
В результате этой ясности Гембеш публично пересматривает свою позицию по еврейскому вопросу, что, по сути дела, означало не что иное, как успокоительный жест по отношению к крупным капиталистам, на добрую половину состоявшим из евреев. А затем краснобайством пустых, никчемных 95 параграфов были прикрыты альфа и омега венгерской жизни — вопрос о земле, и феодализму тоже осталось только прочувствованно пролепетать цитату из Библии: «Это мой любимый сын, свет очей моих…» Радикальные лозунги, «местная революционность», ораторские гиперболы — все шло в дело: с их помощью оказалось возможным спустить паруса революции.
Важно было не говорить, а делать. А что касается дел, то здесь все шло нормально. Гембеш отнюдь не покончил, как обещал, с «перегибами капитализма» и согласился признать, что вопрос о земле нельзя решать с наскоку.
Другое дело — левые движения. Первоочередной задачей Гембеша было разгромить социалистические организации крестьян-бедняков, запретить народные кружки, беспощадно выбить «Марксов из деревни». Объяснение этому цинизму было такое: нельзя же допустить, чтобы международный марксизм заразил патриотически настроенное венгерское крестьянство! Он пытался терроризировать промышленных рабочих, обвиняя их в отсутствии патриотизма, грозил распустить профсоюзы, всеми силами поддерживал «патриотический» штрейкбрехерский, действовавший вопреки интересам рабочих «трудовой центр» Мартона и его подручных.
Приход Гитлера к власти, а также временный спад международного рабочего движения заметно облегчили задачу Гембешу. Радуясь, что встретил родственную душу, Гембеш сразу же потянулся к Гитлеру, принялся плести такую внешнеполитическую сеть, с помощью которой можно было бы привязать Венгрию к Германии, а отведенный ему жизнью остаток лет посвятил делу примирения двух ревнивых соперников — Муссолини и Гитлера, а также подготовке создания оси Берлин — Рим. Он был первым, кто открыто вынес стране смертный приговор: «Место Венгрии на стороне Германии!» С помощью методов внутренней фашизации он и экономически все теснее привязывал Венгрию к Германии, причем для Венгрии эти «связи» означали полную капитуляцию.
Он охотно стал бы делать то же самое, что и Гитлер: подвергать все подряд ревизии; расправляться в расовой горячке с евреями; не только бросать социалистам в парламенте: «Вы исчезнете с политической арены!», но и осуществлять это практически, по доброму немецкому рецепту, с помощью убийств из-за угла, тюрем и концлагерей; не просто кричать на митингах: «Стране хватит одного умного человека!», но и на деле подрывать даже видимость конституционности. Действуя по принципу: одна партия, один вождь, он хотел встать во главе венгерского народа. И все-таки сделать всего этого Гембеш не смог. Преисполненный болезненного честолюбия и безудержной жажды власти, он, чтобы удержаться на месте, со многим был вынужден мириться, насаждал в стране дух преклонения перед немцами. Может быть, в нем говорила немецкая кровь? Символично и то, что умер он не дома, а за границей, в Германии…
Деже Сабо писал о нем после его смерти:
«Это был незначительный человек, обладавший звонким голосом и еще более звонкой амбицией. История хранит его имя только потому, что ему удалось сделать одно крупное дело: в союзе с немцами привести Венгрию на грань катастрофы…»
Возможно, Деже Сабо тогда и сам еще не подозревал, какую роковую правду он высказал.
Разумеется, виноват во всем был не только Гембеш. Соучастницей его преступления была вся феодально-капиталистическая реакция, которая, испугавшись революционных выступлений венгерского народа и стараясь удержать власть в своих руках, как за спасительную соломинку, ухватилась за эту ядовитую политическую пиявку. И Гембеш вернулся с политических задворков не один: он прихватил с собой, снова вызвав к жизни, целую плеяду контрреволюционных карателей, которые во времена Бетлена оказались не у дел. Упрямый Бела Мартон, гроза социалистов и евреев Ласло Эндре, Андраш Мечер с компанией и другие могильщики нации, крестные отцы нилашизма, немецкие квартирмейстеры — все они вслед за Гембешем прокрались обратно в политику. Политическая жизнь опять превратилась в арену свободной охоты для всяких тайных и полулегальных обществ.
Итак, над
