А потом… последовала полнейшая тишина, как в тот раз, когда Гигглс Ла Шанс решил показаться на Пасху в церкви. А так как Гигглс в глаза не видел священника, а его самого никто не видел при дневном свете более шести лет, то неудивительно, что все в церкви притихли.
Чёрный Боб, безусловно, заслужил всеобщее внимание, и нисколько не меньше, чем Гигглс Ла Шанс. Более того, между ними явно существовала связь: судя по всему, в обоих случаях каким-то образом был замешан дьявол.
Старый конь, втоптавший в навоз загона больше хороших наездников, чем дикие мустанги, вышел из станка дамской рысью, семеня ногами и жеманничая, как старая дева. Чёрный Боб обошёл по кругу, согнув шею, выдувая ноздрями воздух и закатывая глаза, ставшие нежными и влажными, как у лосихи с новорождёнными детёнышами. Сделав круг, он подошёл к воротам загона, остановился, выпрямился и замер, словно пятиаллюрный верховой Кентакки на выставочной платформе. Воцарилась такая глубокая тишина, что когда Датч Хафнер, выдохнув, произнёс: «Великий Боже!» — эффект был такой, как если б он выстрелил из пушки в четыре часа утра посреди кладбища, да ещё в страстную пятницу.
Айсли, вздрогнув, проворчал:
— Ну чего ты ревёшь прямо человеку в барабанную перепонку! — Слез с перекладины и поплёлся, бормоча что-то себе под нос.
Другие чувствовали себя ненамного лучше, но больше всех случившееся потрясло Старика Рестона.
Чёрный Боб значил для него очень много. Нрав у старого коня был чрезвычайно похож на характер самого Генри Рестона. Вредный, крутой и ловкий, Чёрный Боб не боялся ни Бога, ни дьявола и вообще никого, похожего на обоих, кто передвигался на двух ногах. И вот теперь старый разбойник строил глазки этому потрёпанному бродяге и делал посмешище из самого Генри Ф. Рестона и всей команды Кэй-Бара в придачу!
Старый Генри, опечаленный потерей своего бандита-коня и обескураженный всем этим спектаклем, выдал Айсли его заработок, а Ибену дал пятнадцать долларов — обычная плата за объездку неукрощённой лошади, и приказал обоим до захода солнца убраться из Кэй-Бара. Ибен, услышав, что Старый Генри велел Дису и Ганту пристрелить Чёрного Боба на волчью приманку, предложил свои пятнадцать долларов за старого коня. Генри Рестон прекрасно понимал, что это «сделка Пекоса»[3] и брать что бы то ни было за такую старую развалину — прямой грабёж. Но он всегда был скуп, так что принял сделку, добавив к этому седло, уздечку и недельный харч в грязном масляном кульке.
До захода солнца оставалось меньше часа, когда Айсли на муле Ибена, а Ибен верхом на обращённом убийце Чёрном Бобе добрались до западной границы Кэй-Бара в сопровождении своего эскорта.
— Ну вот и Булл-Пайн, — сказал Датч Хафнер. — Удачи вам, только уж обратно не возвращайтесь.
Айсли окинул взглядом весь бассейн реки Бигхорн: от подножия хребта, на котором они стояли, на запад, к Коди, Питчфорк, Мититсе, до пилообразных острых зубов хребта Абсарока. Маленький ковбой покачал головой грустно, как всякий, кто покидает дом, да ещё в сорок четыре года.
— Не знаю, что с нами будет, Датч, — посетовал он. — В Булл-Пайне для ковбоя работы нет. И тем более для ковбоя из Кэй-Бара.
— Святая правда, Айсли, — отозвался Дис Мак Кэйн — Будь я на твоём месте, по правде говоря, я бы и носа не показывал в Булл-Пайне, а тем более в поисках работы.
Гант Каллахан, третий член почётного эскорта, кивком подтвердил своё полное согласие со сказанным.
— Тут не поспоришь, Айсли. Булл-Пайн — это ж большая овчарня. Я б не прочь добавить что-нибудь к тому, что сказал Датч, да нечего. Так что — удачи тебе и объезжай этих шерстянников подальше.
Айсли грустно кивнул в ответ.
— Мой петушиный задор так поубавился, что стал меньше горошины, — сказал он. — А сам я весь пожелтел от страха, словно горчица.
— Пожелтел от страха, чёрт побери! — огрызнулся Датч, свирепо глядя на Диса и Ганта. — Что ты слушаешь этих двух идиотов! Мозгов им Господь выдал по чайной ложке, да и то его, видно, подтолкнули под руку! Ни один овчар не посмеет наброситься на ковбоя посреди бела дня. А работу ты найдёшь в районе Питчфорка. Там много ферм.
— Да уж, конечно, — отозвался Айсли, — и на каждой ферме только и делают, что высматривают, когда подъедет нищий ковбой и бродяга верхом на муле, чтоб приютить их на зиму. Ну, теперь уж всё равно! Пока!
Три ковбоя подняли перчатки в прощальном приветствии и повернули лошадей назад, в тепло барачных нар. Айсли поднял воротник своей поношенной суконной куртки. Северный ветер начал порывами бросать в лицо дождь со снегом. Вниз с хребта и через плоскогорье до Булл-Пайна было меньше часа езды. Так как это исключалось, то следующий посёлок — уже на земле скотоводов — был Грейбулл, и чтобы добраться до него, понадобится ехать до полуночи, а если крупа перейдёт в густой снег… А-а, чёрт с ним, всё равно у них нет выбора. Для ковбоя из Кэй-Бара северный ветер всё же лучше того, что его ждёт в овечьем городке, таком, как Булл-Пайн. Вздрогнув, он повернулся к Ибену.
— Поехали! Нам предстоит часов шесть пути.
Бродяга задержал коня и, прикрыв рукой от света глаза, стал вглядываться вперёд.
— Странно, — сказал он, — не кажется, что это так далеко.
— Тпр-ру! — Айсли внезапно остановился. — Что не кажется так далеко?
— Как что? Конечно, Булл-Пайн, — ответил Ибен со своей грустно-доброй улыбкой, — Куда же нам ещё ехать?
Айсли мог бы назвать немало мест, куда можно было бы поехать, и одно из них намного теплее того, где они находились — где поджаривают грешников. Но ему не хотелось быть вредным и мелочным с беспомощным пилигримом, хотя из-за него Айсли лишился места и его выгнали из Кэй-Бара, поэтому, не назвав никакой замены, он скроил кислую мину и раздражённо сказал:
— Мне следовало бы догадаться, Иб, но почему мы всё-таки должны ехать в Булл-Пайн?
— Потому что там беда, — ответил странник.
Ибен был прав. Булл-Пайн оказался именно тем местом, где сосредоточилась беда.
Всё прошлое лето и предыдущую весну ковбои тревожили стада овчаров на сочных пастбищах в бассейне реки. Целые стада они обращали в паническое бегство и загоняли овец до смерти. Некоторых гнали с обрывов или заставляли срываться с высоты в воду. Иногда просто гнали, пока животные не падали с разрывом сердца. Доставалось не только овцам. Пастух-баск умер, а пять овчаров из долины были покалечены, когда они пытались защищать свои стада. При этом ни один ковбой не погиб и никак не пострадал, потому что они всегда нападали первыми и большей частью ночью. Терпенью овцеводов пришёл конец.
