ей карамельку, она хватает её, быстро, и начинает шуршать фантиком.
Лёха, решив, что дело в шляпе, открывает свой чемоданчик. Щелчок замка и, Вика вздрагивает, вновь похныкивать начинает. Тихо так… как котенок мяучит.
Он достаёт фонендоскоп, вешает на шею, и её глаза становятся ещё больше.
— Это просто, Вика, — говорит Лёха, улыбаясь. — Послушаю, как твоё сердечко бьётся. Надо только маечку чуть поднять.
Вика хнычет громче, отступает назад, прижимаясь ко мне. Лёха, не замечая её страха, увлеченно и быстро роется в чемоданчике и достает упаковку шприцов, откладывает в сторону и ищет опять что-то.
Хныканье переходит в громкий плач, на невероятно громких нотах. Она вырывает руку из моей и прячется за меня, вцепившись в штанину.
— Лёх, чёрт, убери это! — шиплю я, чувствуя, как сердце сжимается. — Она боится, не видишь?
— Да я ж… — Лёха растерянно смотрит на шприцы, потом на Вику. — Я салфетки искал! Без спирта!
Я опускаюсь на колени, пытаюсь обнять Вику, но она отстраняется, ревёт, шмыгая носом, прижимая Потапыча к лицу.
Млин, Сема… Халя! Черт вас подери!
Что они с ней сделали, что она так боится?
— Викусь, всё, всё, никто тебя не тронет, — шепчу я, гладя её по голове. — Дядя Миша рядом. Не плачь, моя хорошая.
Она смотрит на меня сквозь слёзы, всё ещё всхлипывая, но чмокает конфетой, которую так и не выпустила. Лёха, чувствуя вину, убирает шприц в чемоданчик и бормочет:
— Миш, она худая, бледная, надо бы её нормально осмотреть. Но как?
Я качаю головой, чувствуя, как Вика доверчиво прижимается ко мне, всё ещё дрожа. "Надо время," — думаю я. Но… какое время? Какие дети? Мне на работу через четыре дня! Эта мелкая боится всего. Как Маугли! И от этого мне еще больше хочется размазать Сему по стене! Что произошло пока меня не было? Или меня за нос водили?
Глава 7 Михаил
Вика голосит, как сирена на пожаре, и я стою, как дурак, не зная, куда бежать.
Чо делать-то?!
Она прижимает Потапыча к груди, мотает головой так, что хвостик летает, и вжимается в угол кухни, не подпуская никого.
Даже мне, чёрт возьми, не даётся, отталкивает мои руки, когда пытаюсь её обнять.
Её глаза полны слёз, хрустальных, как в кино, и каждый всхлип режет меня, как нож по-живому. Я чувствую, как ком в горле встаёт, злость на родственничков кипит внутри, а жалость к этой крохе душит.
Как она боится, бедная, после всего, что они с ней сделали! А я ни черта не знаю, что они сделали с ребенком! Пытали что ли?
Лёха, с его дурацким чемоданчиком, стоит рядом, растерянный, как первокурсник на вызове, и только бормочет:
— Миш, ну давай, успокой её как-нибудь.
— Как "как-нибудь"? — огрызаюсь я, голос срывается от беспомощности. — Ты врач, ты и давай!
Вика ревёт ещё громче, слёзы катятся по щекам, и я вижу, как она дрожит, прижимая медведя к лицу.
Жалко её до слёз, такая маленькая, а уже столько страха натерпелась. И нас жалко, двух взрослых мужиков, которые стоят, как идиоты, и не могут справиться с трёхлетним ребёнком. Я пытаюсь подойти ближе:
— Викусь, всё, всё, успокойся, моя хорошая. Никто тебя не тронет.
Но она мотает головой, прячется за стулом, как будто я враг. Сердце сжимается, ну почему она мне не доверяет? Я ж стараюсь, чёрт возьми! Лёха, видя мою панику, вмешивается:
— Давай я дам ей лёгкое успокоительное, — предлагает он, потянувшись к чемоданчику. — Укол, и она угомонится.
— Ты с ума сошёл? — рычу я, хватая его за руку. — Укол? Ей, ребёнку? Она и так от твоих шприцов в истерике! Нет, даже не думай!
— А что делать, Миш? — вспыхивает Лёха, красные глаза от недосыпа сверкают. Вампир, ей богу! — Она ревёт, будто мы ее расчленяем, а мы стоим, как два болвана! Ты ж не знаешь, как с детьми! Давай позвоним кому-нибудь, кто умеет!?
— Кому? — шиплю я, чувствуя, как потею от нервов. — У меня таких нет на примете!
Вика всё это время ревёт, её плач эхом отдаётся в голове, и я на грани: сердце колотится, руки трясутся.
Что делать с плачущими детьми?
Это не пожар тушить, не людей вытаскивать из завалов, тут я полный ноль! Жалко нас всех: Вику, которая боится всего на свете, и нас, двух здоровых лбов, которые не могут с ней справиться.
И тут — звонок в дверь.
Чёрт, доставка!
Я ж заказывал игруху для приставки ещё в командировке. Телефон на столе тоже разрывается, кто-то звонит, но я не могу оставить Вику.
Она ревёт, вцепившись в Потапыча, а я мечусь, как зверь в клетке.
Дверь, телефон, Вика — что делать?
Звонок в дверь прекращается, и я с досадой думаю: "Ну всё, уплыла моя посылка, теперь ищи её по пунктам выдачи!" Ладно, плевать на игру, надо Вику успокоить.
— Викусь, ну давай, попей водички, — пытаюсь я, протягивая стакан, но она отмахивается, чуть не опрокидывая его, и плачет ещё обиженнее, слёзы хрусталём катятся по щекам. Лёха, тоже на нервах, бормочет:
— Миш, она же как Маугли, боится всего. Может, позвонить кому, кто с детьми умеет? Женщину какую-нибудь позовем?
Я фыркаю, потому что единственная женщина, кому я мог бы позвонить, это моя бывшая, Ленка, которая всю кровь мне попила. С детьми она ладит так же, как я с готовкой каши — то есть никак. Она всегда говорила что животные лучше детей. Собаку беспризорную накормит, а чужие дети ее раздражают.
— Кому звонить, Лёх? — огрызаюсь я. — У меня таких на примете нет!
Вика всё голосит, и я чувствую, как шизею от беспомощности. Сердце колотится, в голове бардак.
Лёха, пытаясь помочь, предлагает:
— Давай я дам ей лёгкое успокоительное, — повторяет он. — Без укола, таблетку или сироп.
— Нет! — рявкаю я, злость накатывает. — Ты её и так напугал своими инструментами! Дай ей время, не дави!
— Время? — вспыхивает Лёха. — Она в истерике, Миш! Мы не можем так оставить! Может есть какой-то телефон доверия или помощи отцам-одиночкам? Должен же быть?!
Вика ревёт, её плач эхом отдаётся в голове, нервы на пределе.
И тут опять звонок в дверь: резкий и настойчивый.
— Да что ж такое! — начинаю психовать, чувствуя, как нервы лопаются.
Кто там ещё? Встаю, бросая взгляд на Вику, которая всё ещё ревёт, и на Лёху, который разводит руками.
— Сейчас. Сейчас я им позвоню…
Так позвоню, что не поздоровится!
Глава 8 Михаил
— Лёх, сделай хоть
