дорогу, но иначе никак не попасть в Приморье.
А на границе — городишко или большой посёлок. Ещё наш. А дальше — нейтральная земля, насколько я знал. Железная дорога, за которой присматривают дорожные рабочие с двух сторон, по графику, то ли ничья, то ли общая.
Августейшие, которые здесь уже бывали, просвещали нас с Рошером.
— Жаль, что так поздно вечером добрались, — воодушевлённо говорила Глейза. — Вон там, в тумане, Двурогая Эстель в серебряной короне… вечные льды, ребята. Днём сверкают под солнцем. Самый прекрасный пик Драконьего Хребта. А если мы выйдем в коридор, увидим Шлем Сторна, самый высокий пик. Ну, завтра посмотрим, он ещё долго будет виден. Дорогу прокладывали целых семь лет, удивительное место…
— Так-то единственное место в горах, где её вообще можно было проложить, — заметил Лэрик. — И строили так, чтоб можно было с любой стороны закрыть в случае чего… Здесь ещё простор, а есть место, где просто щель между горными стенами — и переходит в тоннель. У нас ведь с давних времён такая любовь с Приморьем!
— Из-за королевы Тангры? — невинно спросила Глейза.
— Кроме прочего, — фыркнул Лэрик. — Приморье — дело такое… Мы с ними условно говоря дружим, условно говоря торгуем и условно говоря воюем иногда… на полшишечки… Драконий Хребет очень мешает. Я думаю, мы друг у друга земли не откусываем только потому, что Драконий Хребет развернуться мешает. Поэтому — так… стычки… за рудники в горах.
Я слушал рассеянно. Я гор тоже никогда раньше не видел, как и моря — и смотрел в окно, на Двурогую Эстель. Ущербная луна поднималась прямо между рогами — и мне в этом пейзаже, суровом, горном, мерещилось что-то зловещее, хоть ты что. Неуютное.
Такая мрачная, даже чрезмерная красота.
И вдруг мне резко полегчало. Дар полыхнул — и будто ледяным сквознячком потянуло откуда-то оттуда, с этих мрачных гор. Свежим таким сквознячком, чистым, как здешний горный воздух… Я даже подумал, что надо окно опустить, но Глейза сказала:
— Холодно же!
И я вышел в вагонный коридор. Там уж совсем темно было за окнами, пик Шлем Сторна еле виднелся, чёрный на фоне тёмного неба. Я окно опустил — и в лицо резануло ледяным ветром. Почти больно, но приятно почему-то…
— Простудишься, — окликнула Глейза из купе.
Я закрыл и вернулся. Только закрыл дверь купе, как в неё постучали.
Пустой коридор только что был, ну!
А Дар мой чистой струной в душе — дзынь!
А из-за двери говорят, весело:
— Можно войти, господа хорошие?
И у нас отшибает дар речи, у всех! Надо было слышать, как он спросил! Перелесский этот отвратительный говорок, понимаешь? Растяжечка эта, то ли деревенская, то ли просто хамская, которая даже у высшей знати с перелесскими корнями — и ничем её не выбьешь никогда.
Ну действует же на нервы, ну! И я еле успел сказать раньше, чем Рошер с Лэриком дуэтом объяснили тому, за дверью, куда ему идти:
— Входи, конечно.
Потому что Рошеру с Лэриком ещё могло прийти в голову, что у нас в вагоне невесть откуда взялся наглейший перелесский шкет, но я уже точно знал: он не от мира сего там, за дверью.
Он дверь открыл и на пороге остановился. Улыбался во всю дверь: милая улыбочка, передний зуб сломан. Ровесник Рошера, я так думаю, но ростом с меня. Смешное такое чудо и нелепое: тощий парнишка с отросшим армейским ёжиком вместо причёски, уши оттопыренные, весёлый взгляд… глаза как тёмные вишни, с красным туманом на дне. А физиономия эта простецкая — бледная, лунная…
И перелесская шинелька затрёпанная, с содранными погонами.
Лэрик у меня за спиной выдохнул:
— Ух ты ж…
А лунный солдатик взглянул на меня — и Дар на него среагировал, как на… Боже милостивый, как на своего, как на совсем своего, что-то разжалось в душе.
Солдатик улыбнулся и подмигнул.
— Приветики, Валиен. И вам здравствовать, ваши прекраснейшие высочества. А вот вас, ваше благородие, не признал, простите.
— Я Рошер, — сказал Рошер хрипло.
Он, по-моему, сообразил и пытался взять себя в руки.
— Славно, — сказал солдатик и вошёл. — А я вот Ричард Перелесский. У нас тут такой момент образовался: поезд по нейтралке идёт. Здесь Святая Земля уже душу не тянет, Приморье ещё не тянет… а до Перелесья — ну рукой подать, через горы миль, может, десять, может, пятнадцать. Совиного лёта — на один мах.
И если моя команда ещё толком ничего не поняла, то я понял всё.
— Здравствуйте, — сказал я. — Вы, мессир Ричард — Князь Перелесья же, да? И вам обо мне рассказал Лео? Как же здорово!
— В самую точку, — кивнул Ричард. — Лео рассказал. Только какой я тебе мессир… Разве вот имя у меня королевское. Так и зови: Ричард. У нас с тобой, Валиен, целая ночь. Я тебе, может, чем-то помогу или объясню что-то важное, чего Лео не успел. Ни в Приморье, ни в Заозерье мне ходу нет, но сейчас поезд по нейтралке идёт — и до рассвета у нас будет время для разговоров. Обо всём. Такие дела.
— Тогда можно сразу спросить? — сказал я.
Кажется, ещё никто и не очухался толком. Но Ричард только улыбнулся ещё шире.
— Дельно! Правильно, к чему время терять. Валяй, спрашивай.
— Вы проходите, Ричард, — сказала Глейза и улыбнулась в ответ. — Проходите, садитесь… вы же устали? Лететь или идти — пятнадцать миль мне кажутся большим расстоянием.
Подушку ему положила на кресло. И по-моему, ей очень хотелось ему кавойе предложить, только я уже рассказал ребятам, что вампиры ничего не пьют и не едят.
— Спасибо, прекрасная леди, — сказал Ричард и сел с нами. — Это правильно, что я сюда добрался. Лететь, конечно — не по зеркалам гулять… но прилететь было очень правильно. Я чувствую.
— Я не знаю, чем для вас правильно, Ричард, — сказал я, — но для нас правда очень правильно, важно и ценно. Я так рад вас видеть! Я только не понял… вот вы сказали, что вам ни в Заозерье, ни в Приморье ходу нет… А Лео говорит, что Клисса Приморская — хорошая, его подруга… что на неё можно положиться… Она — подруга только Лео? Не ваша?
Ричард сам себе взъерошил и так взъерошенные волосы, от лба до макушки — задумался. Вздохнул — решился.
— А, да ну и ладно! Всё равно как-то вам это рассказать придётся. Сделаем мы вот что: вроде лекции о международном положении, идёт? Только не словами, потому что словами выходит долго, а у нас времени мало.
— А
