куртки потрепанный кожаный блокнот с ручкой, и так же скоро стала записывать за Гивори, – Во-первых, психические расстройства нельзя передать от человека к человеку. Во-вторых, невозможно, чтобы так много людей заразилось одним и тем же заболеванием, связанным с нарушением психики, практически одновременно. В-третьих, как вы верно заметили, носители находятся на пограничном состоянии со смертью. И формулировка "пограничное состояние", скажу я вам, сильно преувеличена. Не могут же лгать нам приборы? – лицо доктора исказила гримаса ужаса и паники; он спешно достал из нагрудного кармана платок, протирая выступивший пот на лбу. Постарался продолжить речь, но голос его стал сиплым, срывающимся. Страх Гивори точно и мне передавался; задрожало внутри, затянуло, заскребло. – Внезапная вспышка. Один день спокойный, а на второй у нас уже забито целое отделение. Третий, и вот уже полицейские и военные оцепляют целые кварталы и районы. Поговаривают, в город прибыли спецподразделения. Поговаривают, что и
особое. А мы, – он развел руки, – мы даже не можем взять у больных анализы… – Гивори помедлил. – Они в крайней степени агрессивны, – мужчина потер перебинтованную руку, – и кровожадны. Значительное число медперсонала подхватило инфекцию. Пятеро скончалось на месте от нападения больных. Мы смогли огородить зараженный корпус, и сейчас там работают лучшие специалисты и силовики…
Молчание затягивалось, а фоновый шум становился отчетливей, вынуждая обернуться к двери.
– Да уж… Тянет на главный заголовок, – ответила через силу, внимательно и серьезно посмотрев на Гивори. – Если бы вы могли позвонить мне, когда что-нибудь раскроется, я была бы вам безмерно благодарна. Конечно же, всякая информация без нарушения ваших врачебных клятв, – приподняла руки открытыми ладонями.
– Я бы правда сказал вам больше, но переживаю за свою сохранность и безопасность своей семьи, – внезапно прямо и честно сказал мужчина. – Тем более, это все настолько граничит с чистым безумием, что ваш главный заголовок могут счесть желтым.
В эту же секунду дверь в кабинет распахнулась, и на пороге показалась медсестра, халат которой изрядно был залит… Кровью. Девушка тяжело дышала, ошалело смотря вперед сквозь нас.
– Доктор Гивори! – воскликнула она. – Больные из третьего корпуса пытаются выломать двери! Их очень тяжело сдержать!
– Как?! – вскричал мужчина, подскакивая с места. Он бросил на меня взгляд, резонно указал на дверь, не произнеся ни слова, в то время как мои глаза зацепились за ключи, лежавшие на столе… – Покиньте мой кабинет! – рявкнул Гивори, и я, сорвавшись с места и чуть не перевернув кресло, проскользнула мимо медсестры. – Где же… Ну, к черту! Пусть кабинет остается открытым! Что сообщают силовые структуры? Подъедут ли жнецы регулировать ситуацию? Были ли распоряжения от градоначальника?..
Голоса растворялись в шуме. Сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать; я обеспокоенно думала о Сэме. Гул, крики, стоны наполнили коридор, а от волнения немного кружилась голова. Я быстро шла к выходу, и чем ближе подходила, тем отчетливее слышала вопли, удары и непонятное рычание, сопровождающееся отборной руганью. Лампы продолжали беспрерывно мигать, страх зазмеился по шее, затягиваясь удавкой.
А когда сделала шаг из коридора, открывшаяся картина заставила пошатнуться. Полицейские, выставив щиты перед собой, заталкивали больных в двери, из которых вторые пытались выбраться. Пациенты тянули к силовикам руки, клокотали нечеловеческими воплями.
И всюду была кровь. Запах едкий, нестерпимый, тошнотворный. Разило гнилью, затхлостью, кисло-сладкой тухлятиной.
В тот момент я не различила словно ничего, но картинка отпечаталась в памяти контрастным изображением: обезображенные лица и тела, укусы, совершенно не походившие на долетавшие слухи – это не укусы, это вырванные ошметки мяса и мышц, кровавый фейерверк. Все вокруг казалось искаженным и зловещим, словно очутилась в кошмарном сне.
Закричать бы, убежать поскорее или хотя бы отвернуться… Но все что делала, это стояла на месте, в состоянии аффекта, и смотрела, ощущая, как тошнота подходит к горлу. Земля подо мной пошатнулась, неистовые крики звенели в ушах. И все внутри сжалось. Кислота заполнила рот…
– Просим вас покинуть здание! – один из полицейских налетел сзади, едва не сшибая с ног; он тряхнул меня за плечи. – Покиньте здание! Сейчас же! Здесь не безопасно!
Не помню, невнятно ответила ли я что-то, или сразу бросилась к дверям; только знаю, что духота на улице лишила возможности вдохнуть полной грудью, а из легких будто выкачали весь кислород. Еле удержала рвотный позыв и, наверное, упала бы прямо там и покатилась по лестнице, если бы меня не поймал Дорт.
– Сэм! – я схватила его за ворот толстовки, и больше ничего не могла сказать. Меня вдруг начал бить сильный озноб. Трясло. Тяжесть в желудке. И… страх. Обескураживающий. Липкий и холодный. С запахом крови и гнили. Затуманивающий взгляд, покрывающий мир черной пеленой.
– Идем, – мужчина кивнул и, придерживая за руку, помог дойти до трейлера.
Ни разу я не оглянулась на больницу. Не слышала из-за шумах в ушах ничего. Прибывшее полицейским подкрепление вроде как помогло немного утихомирить хаос, оставшийся внутри больницы, но тот хаос, что зародился внутри меня на долгое время стер любые мысли обо всем, что волновало последние месяцы и годы.
Шок.
На улице было душно. Нестерпимо душно, и воздуха не хватало. От асфальта шел жар, и, казалось, все вокруг колышется в этом еще не разразившемся пекле.
Я не догадывалась, что несло грядущее.
Не догадывалась, что день нашего прибытия в °22-1-20-21-14 навсегда изменил мою жизнь.
2
Эндрю с Сэмом пристроились на раскладных стульях у трейлера, я, укутанная в плед, на ступеньке у входа в наш дом на колесах. Сидела, устремив взгляд на горизонт, где виднелись огромные трубы, из которых непрерывным потоком валил густой серо-бурый дым. Дрожь до сих пор не унималась, ребра давили; перед глазами стояли жуткие картинки, а в голове продолжали звучать крики и шум.
Да, я хотела сенсации. Мечтала, чтобы слухи оказались правдой. Мы все хотели этого, потому что знали, насколько поворотной может стать информация, способная пошатнуть власть Трех.
Но когда увидела эту правду вживую, то испугалась. Впрочем, нет, не испугалась – я была в ужасе. Преследования жнецов и сырость их казематов на секунду показались детским лепетом.
Мужчины внимательно изучали отснятый Сэмом материал, порой что-то восклицая и переговариваясь, а я… А я не могла пошевелиться. Не ожидала, что все будет так. То, что увидела в больнице, действительно повергало в ужас и заставляло совершенно иначе взглянуть
