уложила его ногу рядом с его торсом и заперла ларец, не в силах выносить вид его расчлененного тела. Затем я уснула. Сколько дней прошло, я не знаю. Я перестала существовать.
— Чей это был храм? — спрашиваю я Незнакомца. Он не может помочь мне сверх своего обещания. Это путешествие принадлежит мне и только мне; моя вера должна быть абсолютной, но когда он пообещал вернуть то, что я потеряла, если я отыщу его рассыпанные кости, он взял мои руки в свои. Что-то произошло, когда его кожа коснулась моей. Темнота проникла глубоко в мои мышцы, опутала мои органы, потекла по моим венам. Он поклялся, что не может мне помочь, поэтому я боялась, что его прикосновение — пророчество или проклятие. И все же с того мгновения я начала чувствовать, как конечности моего вора зовут меня. Его разбитое тело, его раненое сердце. Он хочет, чтобы я нашла его, чтобы сделала его снова целым. Или, возможно, это наши клятвы ведут меня, и именно так я оказалась перед этими руинами. Даже смерть не разлучит нас, ибо мы едины.
— А как ты думаешь? — отвечает зловещим гудением Незнакомец. Я вижу его лично уже второй раз, но его облик от этого не становится менее пугающим. Поэтому я снова смотрю на разрушающийся храм, скрытый в глубине джунглей, чьи разбитые камни обвиты лозой.
— Смерти?
— Смерти, — соглашается он. — Ни одно другое божество не оставило бы свою святую землю настолько опустошенной.
— Он так далеко от цивилизации.
— Хрейнаста не смела ступать близко к месту своего позора, и королевство последовало ее примеру. Вот почему джунгли разрослись вокруг него. Однажды храм исчезнет полностью, и холм из зелени станет его надгробием.
— Мне следует пойти, пока солнце не поднялось выше.
Я делаю движение с места, но его серьезный тон останавливает меня как вкопанную.
— Мое дитя, когда Смерть покинул эту оскверненную землю, святилище воззвало к темноте, отчаянно пытаясь заполнить свои стены. При отсутствии силы зло обосновалось здесь без сопротивления. — Я смотрю на Незнакомца. Беспокойство читается в линии его губ, в пустоте его белых глаз, и он продолжает: — Это храм кишит мертвецами, трупами несчастных душ, которые не смогли вырваться из его хватки до того, как пали тени. То, что ты ищешь, будет скрыто на самом видном месте, став лишь еще одной гниющей костью, разбросанной среди жертв этого зла. Вот почему он был спрятан здесь.
— Я узнаю его, когда увижу, — говорю я и едва не начинаю молиться, но вовремя останавливаюсь. Боги отвернулись от меня. Я отказываюсь возносить им хоть какие-то молитвы со своих губ.
— Надеюсь на это, мое дитя, но позволь дать предостережение. — Он откидывает капюшон назад, чтобы я могла видеть его точеные скулы, его черные волосы, обрамляющие его прекрасное, но жуткое лицо. — Зло таится в тени. Ты можешь спастись от него, пока правит солнце, но зло все равно будет охотиться на тебя, пока ты перемещаешься в этих стенах. Не ступай ни в какие тени, мое дитя. Я знаю, это окажется трудным, поскольку деревья загораживают движущийся солнечный свет, но мое предупреждение остается в силе. Избегай их любой ценой. Не позволяй ему отведать твою душу.
— Я постараюсь, — обещаю я.
— Не старайся. Делай. — Его выражение лица почти смягчается. — Ты пришлась мне по душе, а твое странствие только начинается. Было бы жалко потерять тебя так скоро.
Я киваю, не будучи уверенной, должны ли его слова меня воодушевить или напугать. Я медлю среди листвы, но после долгой тишины становится ясно, что его предупреждение окончено, и я поворачиваюсь к храму.
Я не знаю, что ожидала обнаружить внутри этого забытого святилища Смерти, но пустоты среди руин я точно не ждала. Предупреждение Незнакомца звучит в моем мозгу подобно гонгу, но среди обломков меня встречают лишь покой и солнечный свет. И кости. Сотни выбеленных груд сбиваются по углам и путаются в лозах, и мне требуется минута, чтобы осознать: человеческие останки сконцентрированы в тех местах, куда падают первые тени. Похоже, беспокойство Незнакомца было вполне обоснованным, и я сухо сглатываю и смотрю на предстоящую задачу. Я охочусь за одной-единственной частью тела среди тысяч. Спрятанной на самом видном месте и при этом невозможной для поиска, совсем как его бедро в Сиватаге. Брошенной наугад, там, где никто его не обнаружит.
Я сжимаю зубы и перепрыгиваю через небольшую тень, отброшенную упавшим валуном. Вот почему они спрятали его здесь. Можно искать тысячу циклов и все равно не определить, какие именно кости принадлежат ему. Циклов, которых у незваных гостей нет, ибо в ту минуту, когда садится солнце, зло, таящееся в тени, берет тебя в свои владельцы. Ты никогда не сможешь уйти, и судя по грудам скелетов на моем пути, многие заблудились в этих стенах, веря, что темнота их не поймает, лишь для того, чтобы умереть в одиночестве в джунглях, где никто не услышит их криков. Я хорошо знакома со злом. Оно жаждет разрушения и боли, страдания и насилия. Что бы ни завладело этим храмом после изгнания Смерти, оно веками заманивало путешественников к своему порогу. У каждого из этих тел была причина отправиться на эту нечестивую землю. Причина, поощряемая этой сущностью, дабы она могла насытить свой голод. От этой мыслей меня бросает в дрожь вопреки влажности. Привели ли меня мои поиски в пасть опасности, или это зло заманило в ловушку очередную жертву?
Я произношу его имя вслух, выводя мысли о нем на передний план своего разума, чтобы заглушить страх. Я произношу его раз, два, десять раз, двадцать. Я представляю его лицо, его руки, безупречную кожу, натянутую на широкую грудь и пресс. Я воображаю, каково это — чувствовать его мягкость, прижатую к моей, то, как его пальцы переплетаются с моими. Я представляю его шрамы, его волосы, даже его ступни. Моя память воскрешает гладкие и опасные одежды, облегавшие его мощное тело. Она помнит его великолепно обнаженным. Тридцать раз, сорок, шестьдесят. Снова и снова я произношу это, потому что однажды я проснулась и поняла, что воспоминание о его голосе исказилось. Я не могла вспомнить его хрипотцу или то, насколько глубоко он звучал, когда он смеялся, когда стонал, когда шептал свою любовь мне на ухо. Это было первое, что я в нем заметила. Насколько богатым и низким был его голос. Он отдавался эхом в моей груди, впечатывался в мои кости, и я больше не могу
