железнодорожники, за каким-то хером открывшие опломбированный вагон. Мужиков было двое, и, вполне возможно, что они собирались грабануть перевозимый в вагоне груз.
Поезд стоял. Дверь была сдвинута и оттуда из вечерней полумглы ощутимо задувало холодным ветром.
- Ты кто такой! – орал на Эрвина мужик в ватнике, покачивая в руке разводной ключ.
В распахнутом ватнике видна была черная железнодорожная тужурка.
- А ты кто? – вопросом на вопрос ответил Эрвин и поморщился от неприятного запаха.
Судя по всему, пока он спал, - А сколько времени, интересно, он спал? - его организм сам по себе сходил и, возможно, не один раз и по малой, и по большой нужде. На самом деле, Эрвин даже не расстроился. С ним за его средней продолжительности жизнь много чего случалось. И сходить под себя, сидя в засаде, это даже не приключение, тем более, не камуфлет[18], а всего лишь факт биографии. В данный момент его больше беспокоили эти двое, и вопрос сейчас был лишь в том, валить их сразу или попробовать договориться? Эрвин, хоть и военный преступник, никогда никого не убивал просто так, тем более, преднамеренно. Вернее, почти никого, если быть точным в деталях. Так что ему не хотелось сейчас брать на душу еще один грех, но идиоты сами подписали себе смертный приговор, когда решили его ограбить и выбросить из вагона посередине нигде, о чем сами же ему, гадливо ухмыляясь, и сообщили. Попытку вырубить его ударом разводного ключа по голове Эрвин пресёк на корню, застрелив слишком близко подошедшего к нему железнодорожника. А вот второго он убивать сразу не стал. Этого Эрвин допросил и узнал от него много интересного, но вряд ли хорошего. Во всяком случае, для самого Эрвина все это звучало едва ли не как траурный марш.
Оказывается, их поезд стоит в ожидание встречного состава, потому что здесь не разъехаться, и стоять по обыкновению собирается долго. Обычно с той стороны пропускают три-четыре эшелона и только после этого дают зеленый свет составу, идущему с запада. Сейчас поезд действительно стоит «посредине нигде». Они миновали Верховажье[19] и им еще 150 километров стучать колесами до Киземы и еще столько же до Котласа[20], а вокруг северная тайга, реки и озера, сопки и полно хищников: медведи, волки, росомахи, ну и так по мелочи. Но тут важны были топонимы.
- Котлас? – переспросил Эрвин. – Но это же не южный Урал!
То ли он что-то перепутал, то ли пока находился в отключке, вагон прицепили к другому составу, но сейчас он находился в тысяче километров от Новгорода на границе Вологодской и Архангельской областей. В этом мире они назывались пятинами[21], но географический и практический смысл от этого не меняется. Из поезда ему придется уйти и дальше топать через тайгу, и лучше не в Котлас, где его, возможно, уже будет ждать полиция, а куда-нибудь на юг. Вернее, на юго-восток, чтобы где-нибудь через триста-триста пятьдесят километров выйти к верховьям Северной Двины и дальше двигаться вдоль реки. Других ориентиров не было. Был компас, но отсутствовала карта…
Что ж, если бы не слабое здоровье, поход через хвойные и смешанные леса, - да еще и в мирное время, - был бы неплохим отдыхом. Сейчас это было куда более проблематично. Однако, выбирать не приходилось. Он, конечно, отволок трупы железнодорожников куда-то в кусты под насыпью и даже смог, используя разводной ключ, как рычаг, закрыть дверь вагона, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что надолго его интрига не затянется. Форы у него сутки-двое, максимум, три дня. Двойное убийство – это вам не фунт изюма, и убийцу станут искать. Так что теперь только вперед и не оглядываться, потому что, на его удачу, они не будут знать кого именно разыскивают, как не знают и того, в какую сторону он отправился. А значит, прежде всего, ему надо скрыть следы. Поэтому, как только Эрвин доплелся до первого попавшегося ручья, он вошел в воду и пошел вверх по течению. Идти было трудно. Нарастающая боль во всем теле мутила сознание, но он шел. Сжав зубы, через силу, через не могу. Шел и шел, пока не сообразил, что сводящий его с ума зуд в деснах вызван тем, что у него растут новые зубы. Следовало, наверное, удивиться этому странному факту и конечно же порадоваться, - все-таки с зубами лучше, чем без них, - но у него не было сил ни на то, ни на другое. Он всего лишь постоял минуту, переводя дыхание, а потом вышел на берег и метров сто шел в обратную сторону, чтобы затем снова войти в воду. Он путал следы так, как их когда-то учили. Входил в воду и выходил из нее, пока не набрел на другой ручей, ну или мелкую речушку, с которой сливалась его прежняя дорога. В результате, до рассвета, - еще спасибо, что он видел в темноте, - Эрвин прошел километров десять-одиннадцать, но от чугунки отошел максимум на пару километров. Ему надо было бы постираться и согреться, но на это не было времени. Он только отдохнул часа два, то впадая в полудрему, то просыпаясь рывком, попил воды и снова пошел вперед, держа курс прямо на юг. Впрочем, местность была довольно-таки пересеченная, так что идти приходилось отнюдь не по прямой, а так, чтобы, вообще, можно было как-нибудь пройти, не слишком сильно удаляясь от избранного направления.
Ближе к полудню, он вышел к речке побольше, пошире прежних и поглубже, но все еще не настолько глубокой, чтобы нужно было плыть. По ней Эрвин прошел примерно километр вверх по течению и остановился, обнаружив нечто вроде небольшой заводи, скрытой от противоположного берега кустарником и ельником. Там он развел наконец костер, постирался, чуть-чуть поел, мелко накрошив себе немного подсохшего хлеба и четверть круга колбасы, запил водой из ручья и, забравшись в спальный мешок, завалился спать. Спал, впрочем, плохо. Боль во всем теле, зуд в деснах и голод мешали заснуть по-настоящему. И все-таки Эрвин отдохнул и, напившись воды раз уж не мог нормально поесть, отправился в дорогу.
Он шел всю ночь напролет, делая лишь небольшие перерывы максимум на четверть часа каждый. Темп ходьбы был убогий, но он все-таки шел, постепенно удаляясь от чугунки в южном направлении. Была надежда, что, когда его начнут искать, поиски развернутся к востоку и западу от стоянки, вернее, от места, где
