в пограничных войсках, на катере, который должен был заботиться о нерушимости наших границ, перехватывая, в частности, контрабандистов и браконьеров.
Сейчас Шалый стоял, растерянно озираясь и вдыхая едкий дым железнодорожных путей. Он сам не заметил, как спрыгнул с платформы, пытаясь догнать уходящий поезд…
И день-то какой! Апрель в Одессе — это не апрель в относительно ближнем Подмосковье, к северо-северо-востоку от Москвы, где трудился сейчас Высик. В Москве и вокруг Москвы только-только набухли почки, а в Одессе уже цветут вишни — кое-где и отцветают. И небо — голубое, ясное, и море прозрачное, чистое…
— А? — Красавец Шалый, с его ухоженными черными усиками, уложенным пробором и в щегольских ботинках, оглянулся.
Надо сказать, красота Шалого была несколько даже конфетной — или казалась конфетной до тех пор, пока внимательный взгляд не различал, что под пиджаком со всеми этими рука-вами-«дудочками» скрываются могучие плечи, а ухоженные пальцы, умеющие распознать мельчайшую неровность (метку) на игральной карте, на самом деле такие крепкие, что, могут, при случае, и пятак согнуть.
— Я говорю, гражданин, не в себе ты, — сказал путеец. — Тебя же, рванись сейчас следующий поезд, напополам распилит.
— А?.. Да, — сказал Шалый.
Если бы путеец высказался, так или иначе, на тему, что за хождение по путям можно и в милицию угодить, то Шалый устроил бы разбабам, вытащил бы удостоверение погранслужбы, на котором сейчас гордо красовалось «МТБ» вместо совсем недавнего «НКГБ» или «НКВД» (великий вождь начал после войны так перекраивать все комиссариаты и министерства, вместе с их названиями, что только держись), заорал бы, что сам всех сейчас отведет в милицию… Кстати, может, и полегчало бы. Но одесситы тем всегда и отличались, что, видя страдающего, не спешили тащить его в органы власти.
— Совсем плохо, да? — спросил путеец.
— Совсем плохо, — согласился Шалый. — Такую женщину потерял, такую женщину… Думал, успею поезд догнать, сказать ей все…
— Всего никогда не скажешь, — философски заметил путеец, осторожно, под локоток, отводя Шалого подальше от рельсов и поездов. — И пошел бы ты, друг, обновился солененькой хамсой[1] или рачками[2] с чем-нибудь покрепче пива, а? Только без злоупотреблений, чтобы до футбола дожить. Как ты думаешь, хорошо сегодня наши сыграют?
Он оставил Шалого на улице, и Шалый побрел по городу, почти не разбирая куда.
«Надо же, — думал он, — всю жизнь я был любимцем женщин. Когда по городу иду, их штабелями можно укладывать — так у них ноги подкашиваются».
Никогда у него не было проблем с легкими романами, это он бросал, а не его бросали, а зачастую бывало, что никто никого и не бросал: просто по принципу курортного романа слиплись-разлиплись на известное обоим время, — и все счастливы, и никто ни на кого не в обиде… А уж в тридцатые и подавно, когда Шалый тысячами снимал рубли и между отсидками тысячами их просаживал. Тогда сидящие с ним за одним столом знали, что напрямую, без наглости, его можно и за руку схватить — коли найдется такой востроглазый, который действительно успеет засечь «подарочки» и «радости», с которыми он карты мечет. Шалый только посмеется и поздравит его, сказав что-нибудь вроде «Ушлый! Хоть сейчас в ученики возьму!». В этом плане он всегда играл честно, ему нравилось искусство, и чистого искусства он не марал. Но если кто-то, уже проигравший, начнет размахивать ручонками и кричать, что его попросту облапошили, тут у Шалого всегда имелись в запасе и «перо», и «волына»… Да он и так мог разобраться, без подручных средств.
Война застала его в лагере, и он отправился в штрафбат искупать вину кровью. Ну, Шалый он и есть шалый, всегда готов на самые отчаянные дела. Искупил, в конную разведку перевели. Там и познакомился с Казбеком, тоже прошедшим штрафбат.
И со своим командиром познакомился, с Сергеем Матвеевичем Высиком. Впрочем, по имени его никто из разведчиков никогда не называл, «лейтенант» да «лейтенант». Все разведотделение подобралось из штрафбатников, потому что в конной разведке требуются самые отчаянные, не иначе. Сперва отношение к Высику было малость настороженное: мол, покажи-ка, что ты за фрукт. Но очень скоро все разведчики пошли под его руку, когда выяснилось, что этот самый «лейтенант» побывал в таких переделках, какие даже штрафбатникам, с их энкеведеш-ными пулеметчиками позади, чтобы во время гибельной атаки не посмели побежать назад, не снились, и что не собирается «лейтенант» отсиживаться за спинами подчиненных. По каким тылам с ним ходили, каких языков брали, подумать только! Буквально через неделю все были готовы за «лейтенанта» в огонь и в воду. Хотя «лейтенанту» порой это и выходило боком. Вспомнить хотя бы, как трофейных лошадей, которых начштаба дивизии велел оставить для себя, решили все-таки обеспечить «лейтенанту» и ночью увели их из штабных конюшен на передовую, в свое отделение. Дело вскрылось, и ох как начштаба свирепствовал, кричал, что всех упечет назад в штрафбат, и лейтенант тоже, разжалованным в рядовые, отправится в штрафбат. Может, и упек бы, но тут немец углядел (в бинокль, что ли?) то ли хорошую штабную машину, на которой начштаба пожаловал разбираться, то ли его мундир — да и рванул по нему из пушек со всей дури. Разведчикам ничего, пронесло, а вот от начштаба с его машиной осталось мокрое место. Лейтенант тоже на них потом орал: мол, солдаты вы отличные, лучше вас нет, во всех переделках только на вас положиться и можно, но, выходит, вас и на два километра с передовой нельзя в тыл отпускать, сразу беретесь за старое, сволочи! Забыли, скоты, что вы теперь не уголовники, а бойцы разведки, элита! Расстреляю!
И ведь вполне мог бы расстрелять, прямо на месте, — все разведотделение это знало. Но вот насчет того, что они не могут забыть уголовные привычки, это он лишку загнул. Вспомнить хотя бы, как они Восточную Пруссию проходили. Тогда же по войскам разнесли почти прямой приказ, хоть и негласный, не оформленный в бумагу: мол, с немцами можно делать все, что угодно, в отместку за все наши страдания — убивай, режь, жги, грабь, насилуй… А Высик и без своего «расстреляю» обошелся. Просто сказал: «Значит, так, ребятки, мы бойцы, а не мародеры, запомнили?» И все запомнили, ни одной выходки не было… Шалый-то к тому времени сделался уже Героем Союза, а Казбек получил две Солдатские Славы, и было понятно, что полная Слава его не минует, третью ему дадут обязательно…
Чуяли они, Шалый с Казбеком, что лейтенант их обоих выделяет, хотя напрямую об этом никогда не
