И потому, что этот мерзавец ему самому дорогу перешел, и потому, что он был влюблен в героиню и решил спасти ее, чтобы она была счастлива, пусть даже с другим.
Шалый почувствовал себя так, будто сердце у него выворачивают наизнанку, а девушка, сообразив, что возникла невольная параллель с их собственной ситуацией и Шалый может неправильно ее понять, поспешно добавила:
— Я вовсе ничего не имела в виду! Я только о том и хотела сказать, что вы похожи на того актера! Если что-то прозвучало не так, извините!
— Переживу. — Шалый постарался произнести это беззаботным тоном, да еще и улыбнуться, но в большом зеркале на дальней стене ресторана успел заметить, что улыбка получилась похожей на оскал. — Хотелось бы поглядеть этот фильм.
— Тогда его надо ловить, — сказала девушка. — Он сейчас реже идет, не так, как в сорок пятом. Сейчас заграничные фильмы вообще стали крутить реже.
— Почти весь сорок пятый год я в армии провел, — проворчал Шалый.
— Вы были в армии? — изумилась девушка.
Да, она явно вообразила, что Шалый — из тех, кто и в войну продолжал ловить свою удачу.
— Ну да. Из лагерей в штрафбат, кровью искупал… Не стоит об этом. Не хочется. Расскажите мне лучше о фильме.
И девушка стала рассказывать ему о фильме — чуть ли не с придыханием. За подобными разговорами они и провели весь вечер, тщательно избегая возвращаться к любым колючим темам.
А потом Шалый проводил девушку до гостиницы, и ничего не случилось по пути. Жила она совсем недалеко от ресторана, у дверей гостиницы они простились, и Шалый отправился бродить по городу. Он был как в чаду. Никогда с ним ничего подобного не приключалось.
Шалый не очень понимал, где ходит, образ девушки, витавший перед глазами, заслонял для него все, и очнулся он лишь под утро, на пляже. Очнулся от жуткой мысли: он, дурак, так и не спросил у девушки, как ее зовут, и теперь может никогда ее не найти!
И он развернулся и побежал через город к вокзалу. Он надеялся застать поезд, пробежать мимо всех вагонов, найти девушку, спросить ее имя и адрес, крикнуть, что будет писать, что он ее найдет! Но, выскочив на перрон, застал лишь хвост уходящего поезда, и его обдало клубами пыли и дыма. Он все-таки побежал вдогонку, обезумев, вдыхая этот горький дым, — такой горький, как будто и паровоз, и рельсы, и шпалы разделяли с ним его черную тоску.
И теперь Шалый стоял на улице неподалеку от вокзала и оглядывался.
Сегодня у него был выходной. Он всегда подгадывал поход в ресторан к выходным дням: неизвестно же, насколько далеко, в смысле времени, разовьются его отношения с женщиной. А теперь получалось, что ему нечего делать, и вообще было такое чувство, будто идти больше некуда.
Шалый опять отправился бродить по городу и наблюдал, как все вокруг оживает. Это веселое оживление улиц и дворов становилось ему все невыносимее. В первом же открывшемся водочном ларьке он хватанул стакан, в другом — еще один, потом в магазине взял две бутылки, доплелся до своей комнаты в коммуналке, закрылся и стал пить, ругая себя последними словами, обзывая проклятым идиотом и еще похуже.
Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепив глаза, он узнал Казбека. Грузный Казбек был темен лицом и суров.
— Что… что такое? — простонал Шалый, садясь.
А когда сел, то увидел, что в комнате стоит чемоданчик Казбека. В глазах у него все закружилось.
— Неужели?.. — прохрипел он.
— Угу, — кивнул Казбек. — Конец семейной жизни. Никакая она не студентка, а аферистка.
Эту студентку Казбек встретил месяц назад на набережной и влюбился в нее без памяти. Она ему поведала, что учится в университете, хочет стать историком, а он стал честно ей рассказывать про всю свою жизнь — что был уголовником, но теперь завязал, что война в нем все перевернула и, если, ей не противно связать свою жизнь с человеком, который мотался по лагерям и тюрьмам и много всякого творил, то… Так и до свадьбы дошло.
— Да ты что?! — Шалый начинал трезветь.
— Угу, — сообщил Казбек. — Просыпаюсь утром — ни денег, мной скопленных, ни ценных вещей, ни часов, ничего… Хорошо, хоть золотые зубы не повыдирала, убаюкав хлороформом.
Казбек провел ладонью по рту. Первое, что он сделал, придя из армии — бухнул почти все деньги, которые у него имелись, наградные и прочие, на то, чтобы удалить себе все зубы и вставить золотые. Он всегда считал это высшим шиком и давно об этом мечтал, еще до войны, но не делал, хотя порой и снимал огромные деньги, потому что, во-первых, сверкающая золотом пасть — это лишняя яркая примета для милиции, а во-вторых, в лагеря, если бы он в очередной раз засыпался, идти с золотой пастью было бы не очень-то сподручно. У Шалого понятия о шике были другие, и он порой подкалывал Казбека, как и Казбек подкалывал его, называя «котярой кобелиным» (вот такое открытие Казбек сделал в зоологии) и «форсунком».
— Так ты бы… — начал Шалый.
Голова у него трещала. Он не очень соображал, что говорит, и сжал виски ладонями.
— Что — «я бы»? — рявкнул Казбек. — Я сразу в университет. Нет, отвечают, у нас такой студентки.
— Но ты же ее провожал…
— Провожал. До дверей университета, даже не до самых. Говорила, ей будет неудобно, если однокурсники увидят ее с мужчиной… — Казбек взял бутылку водки, недопитую Шалым, налил себе стакан и выпил залпом. — Вот так. И в милицию не пойдешь жаловаться. Если узнают, что сопля зеленая сделала самого Казбека… Позор, понимаешь? Засмеют. Никакой жизни больше не будет. Одно остается: возвращаться в нашу комнату. Да и денег теперь нет другую комнату оплачивать. — Казбек мотнул головой, потом пристально поглядел на Шалого. — А у тебя, похоже, тоже облом?
— У меня… — Шалый махнул рукой.
В этот момент в их дверь постучали.
— Константин Макарыч или Слава Ларионыч? — позвала соседка. — Есть кто? Вас по телефону спрашивают, междугороднему.
— Я подойду, — отозвался Казбек.
Он вышел и отсутствовал недолго, минут пять. А когда вернулся, его лицо было еще серьезней, но при этом и просветленнее — будто для него нежданно нашлась опора в жизни.
— Собирайся, Шалый, — сказал он. — Лейтенант зовет, нужны мы ему. Что-то суровое у него стряслось, и чем скорей мы приедем, тем лучше.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
— По первым прикидкам, — сказал врач, — смерть наступила около двух ночи, плюс-минус
