совершенства танец с игрой улыбок, элегантными позами, за которыми скрывались настоящие эмоции. Я натянуто улыбалась и смотрела на Кларка так, будто он был для меня всем, в то время как он умело управлял ходом спектакля.
Камеры ловили каждое наше движение: яркие вспышки превращали ночь в вихрь застывших моментов. С каждым щелчком затвора я чувствовала, как волна давления и вес надежд обрушиваются на меня. И как только Кларк завел меня внутрь, он покрепче сжал меня в своих руках, будто знал, что я хочу сбежать… Меня начало подташнивать.
Внутри музей значительно преобразился: сменил привычную для себя атмосферу тихого благоговения на напыщенность.
Мора превзошла себя.
К входной лестнице тянулись каскады цветов и струящиеся драпировки пурпурного и кремового цвета, словно величественные врата в царство роскоши. Атриум превратился в утонченный бальный зал, сияющий от блеска хрустальных люстр, что свисали с потолка подобно парящей звездной пыли. В коридорах, увешанных бархатными портьерами, звучала живая музыка, приглашая гостей кружиться в танце и вести беседы среди отголосков искусства. Академичность музея исчезла, уступив место живому, дышащему шедевру элегантности, созданной руками Моры.
Мы смешались с толпой, или лучше сказать, Кларк смешался с толпой. Я стояла рядом, будто приложение к нему. Рука Кларка все время непринужденно лежала на моей спине, его беседы были тягучей чередой выверенных и фальшивых слов. Он был настоящим королем этого мира, а вот я… нет.
Я поморщилась, когда услышала знакомый звонкий смех. Мора.
Я не называла своих приемных родителей мамой и папой за закрытыми дверями особняка. Только на публике.
Ее смех был странной смесью утонченности и превосходства и всегда заставлял меня внутренне содрогаться. Сделав глубокий вздох, я ждала, когда она подойдет к нам. Ужас пробежал по позвоночнику, словно капля пота.
И вот они, наконец, подошли. Томас и Мора Шепфилд.
Внешний вид Моры был безупречен, как и всегда, – ее утонченная красота притягивала взгляды, подобно тому, как песни сирен завлекают моряков. Просто смотря на нее, невозможно было определить ее возраст: где-то в диапазоне от двадцати до сорока, ни одна морщинка не портила ее лица. Ее белокурые волосы были идеально уложены: локон к локону. Ее черное платье было образцом высокой моды и подчеркивало фигуру в правильных местах.
На самом деле я была ужасно на нее похожа. Когда-то ночью я подслушала их разговор и выяснила, что именно наше внешнее сходство с ней стало причиной удочерения меня вместо младенца. Потому что любой, кто встретит их, непременно подумает, что я действительно их ребенок.
Я счастливица.
Томас, стоящий позади нее, был воплощением классической мужской харизмы и очарования. Его прекрасно скроенный смокинг идеально вписывался в атмосферу вечера, а седина на волосах добавляла элегантности образу. Его взгляд был нежен, что резко контрастировало с нравом Моры, которая хоть и относилась ко мне с теплотой, но глубоко к сердцу это чувство не подпускала.
Как только они подошли ко мне и Кларку, взгляд Моры тут же изучающе скользнул по моему телу, отчего ужас, сжимавший мои внутренности, только усилился. С тщательно выверенной улыбкой, она сказала:
– Блэйк… Как вижу, ты не воспользовалась услугами визажиста и стилиста по волосам, которых я тебе посоветовала.
Ее слова были пропитаны едва уловимым ядом. И замечание, которое для любого, кто мог бы услышать нас сейчас, звучало бы довольно безобидно, ударило по мне, словно кирпичом в лицо, боль от которого резко контрастировала с фасадом улыбок и смеха вокруг нас.
– Рада видеть тебя, мама, – холодно ответила я, в то время как Кларк успокаивающе провел пальцами по моей спине.
Она и Томас стали ворковать с Кларком, а он отвечал им такими же глупыми любезностями. Обычно я могу заставить себя слушать их столько, сколько нужно, но сегодня вечером звук их голосов был похож на муравьев, ползающих на моей коже.
– Я сейчас вернусь, – пробормотала я, выбираясь из хватки Кларка с вымученной улыбкой и игнорируя шок и разочарование на лице Моры от моей грубости.
Я повернулась, чтобы пойти в уборную. Мне просто нужна была минутка, всего минута, чтобы собраться с мыслями и залатать все дыры в броне своего самообладания. Я чувствовала их пронзительные взгляды, и это ужасное чувство дискомфорта только росло. То самое, которое говорило о моей неидеальности.
Каждому человеку.
Уборная каким-то образом блаженно пустовала, когда я вошла.
Сделав несколько глубоких вдохов, я встала перед зеркалом и попыталась взять себя в руки. Попыталась удержать все бушевавшие эмоции, надежно запертые в моей груди.
Я посмотрела в отражение в зеркале самоуничижительным взглядом. Я была моделью. Весь мир называл меня красивой. А я ненавидела абсолютно все в себе.
Волнистые светлые пряди обрамляли мое лицо, волосы, которыми восхищались другие, для меня были одним сплошным недостатком – пряди, которые, казалось, никогда не ложились должным образом, постоянно находились в беспорядке, полностью противоречили той идеальной картинке, которую ожидали от меня. Мои темно-голубые глаза отливали экзотичным, почти фиолетовым оттенком, но все, о чем я могла думать, – залегшие под ними темные круги, которые обезображивали кожу и служили напоминанием о бессонных ночах и тревожных днях.
Меня не устраивали и мои губы – слишком большие, как мне казалось, привлекавшие внимание, которое я не желала. Я ненавидела то, как они выглядят, когда я улыбаюсь, будто кричат о том, чтобы на них посмотрели. Маска, которую я ношу, выдавала мой дискомфорт. Мое отражение будто насмехалось надо мной: каждая деталь моей внешности угрожала моей уверенности, которую я изо всех сил старалась сохранить.
Когда я посмотрела на свое тело, я увидела неровности и угловатости, которые только усиливали мои недостатки. Шея, которая должна была излучать шарм, заставляла меня чувствовать себя обнаженной, голая кожа была свидетельством моей уязвимости.
Я потянула ткань на талии: все критические высказывания в голове слились в симфонию самоуничижения. Все во мне было неправильно: мои волосы, глаза, губы, тело, каждый аспект моей внешности был объектом для безжалостной критики. Неважно, как сильно я старалась, я не могла заткнуть хор критичных голосов, эхом разносящихся в моей голове.
Дверь туалета открылась, и Мишель, моя лучшая… заклятая подруга неторопливо вошла, источая уверенность, которой мне не хватало. Ее темно-каштановые волосы ниспадали гладкими волнами на плечи, карие глаза, похожие на глаза лани, блестели озорством, а губы были накрашены яркой красной помадой. Черное облегающее платье, в которое она была одета, идеально подчеркивало все ее формы, дерзкий разрез открывал столько, сколько нужно, чтобы произвести впечатление. Она двигалась с грацией, которая завораживала и очаровывала. Ее походка была
