ужасным.
— Ты идёшь. И ещё один. Остальные пусть охраняют стоянку.
Белк не пытался спорить. Сейчас наша стоянка в рискованном положении. Соколы вряд ли стоять ровно смогут. Остальные помогают Уне. И я не забывал о Филине, о хищниках, о Ваке. Оставлять стоянку совсем без охотников — рисковать всем и сразу.
— Шикту возьми, — посоветовал он.
— Ты ему доверяешь?
— Ха… так же, как Ранду, — краем губ улыбнулся он. — Только Ранд будет поопытнее. Оттого лучше он живой будет, а Шакта не из волков. Мне не жаль его.
— А остальных соколов? — спросил я, заглянув ему в глаза.
— Я — волк, Ив, — он вдруг назвал меня по имени, — не знаю я, как с оленями жить, с соколами. Уж лучше с Рандом, он хоть одной со мной крови.
— Я тоже другой крови, — напомнил я.
— Нет, — покачал он головой, — ты волчьей крови, — только тогда он отвёл взгляд, со всей присущей ему бесконечной уверенностью в собственной правоте.
А я понимал, что всё ещё не сумел постигнуть мышление древнего человека.
Сначала я заглянул в наш шалаш. Уна была тут. Она обтирала замшей Таку. Та лежала на животе, её била мелкая дрожь, руки скрещены, сжимают плечи. Сестра была единственной пациенткой в этом шалаше.
— Ты вернулся! — Уна было хотела рвануть ко мне, я непроизвольно и сам потянулся к ней, но она отпрянула. — Выйди! Нельзя тебе тут быть! — её голос звучал глухо из-за повязки на лице, что закрывала её рот и нос.
Я кивнул, испытывая смесь огорчения и гордости. Уна всё делала верно. Чем меньше контактов с другими, тем лучше для всех. На период лечения она изолирована так же, как и больные. Это было моё правило. И сейчас я ненавидел себя за него. Но нарушать не собирался.
На улице же мы уже сумели поговорить нормально, пусть и с дистанцией в несколько метров.
— Напали гиены? — переспросила она.
— Да, ударили сзади, видимо. Снежные люди были заняты медведем, когда те напали. Они убили друг друга, никто не выжил. Так на берегу и остались, начали тлеть, вот гниль в воду и полилась. А они её напились.
— Ив, но что делать? Я пою их, но ты знаешь… — она всё понимала, но боялась услышать.
— Я пойду за солью. Найду и принесу.
— Зачем ты? — заволновалась она. — Останься, помоги мне!
— Я знаю, как быстро найти соль. И ещё… там должны были остаться Снежные люди. Их мужчины мертвы. Там, скорее всего, дети, женщины…
Глаза Уны расширились, она прикрыла рукой рот.
— Ты хочешь привести их…?
Я кивнул.
— Ив… Снежные люди, они не как волки, не как олени или соколы! Они… они другие!
— Я знаю. И ещё я знаю Зифа. Он научился жить с волками.
— Но он не стал волком!
— А я и не буду просить их становиться волками или оленями. Я уже говорил, в этой стае есть место для каждого.
Она зажмурилась, словно надеясь, что это сон. А когда открыла глаза, я всё ещё был на месте. Она сжала губы в тонкую белёсую линию. Глаза прищурились, блеснули.
— Вернись… ты нужен стае. И мне нужен.
— Вернусь. И ты тоже будь осторожна. Не забывай, что чёрные духи коварны, как Ита.
— Не забуду, — замотала она головой.
Больше нам нечего было сказать друг другу. Не было в этом мире ещё слов любви, признаний в чувствах. Хотя это нисколько не умаляло силы привязанности женщины к мужчине и наоборот. Может, даже без слов оно как-то сильнее. Честнее, что ли.
— Ветер! — позвал я волчонка по пути к большому шалашу.
Тот быстренько оказался у ноги, получил сушёного мяса и возбуждённо метался вокруг. Отвык он, чтоб я один уходил, да ещё и надолго.
— Будешь четвёртым, — сообщил я ему, останавливаясь у полога в шалаш.
— Белк сказал, что ты идёшь через реку, — неожиданно услышал я голос Аки. Она вышла из-под навеса шалаша, откуда валил пар из горшка. Он пах хвоей, тимьяном, шалфеем и пощипывал нос.
— Да. Он тоже.
— Не иди, — выдохнула она.
— Ака…
— Не иди!
— Прекрати, — из-за неё появился Белк.
Сердце пропустило удар. Он возвышался над ней на полторы, две головы. И на голову надо мной. И сейчас, когда девушка была перед ним, он казался ещё больше, а она совсем крохотной.
— Не хочу! — выкрикнула она, обернувшись к Белку. — Скажи ему, чтобы остался! Он тебя послушает!
— Не послушает, — ответил он, и я видел, как желваки заходили.
— Скажи! Скажи-скажи! — кричала Ака.
Хлоп!
Резко, неожиданно рука Белка дёрнулась, ладонь рассекла воздух. А в другой миг Ака уже на коленях прижимает свою ладонь к щеке. Из уголка рта струится алый ручеёк, капает на меховую куртку. А она дышит быстро, через нос, зубы сжаты. И только смотрит на Белка зверем.
— Тан-Ор-Ах уже всё решил. Он уже выбрал, — сказал Белк с тем же бесстрастным лицом.
Ака глянула на меня да с такой надеждой. Но мне нечего было ей сказать. А сказал бы — предал бы себя. Мне оставалось только промолчать. И она встала, и ушла, опустив голову. Не оборачиваясь.
— Не надо было её бить, — сказал Белк.
— Почему тогда ударил?
— Иначе ударил бы тебя. Но ты не виноват. Но мне хотелось.
— Фаф! — тявкнул Ветер, словно напоминая, что он уже вполне способен разорвать человеку глотку. Даже если Белк условно больше напоминал зверя.
— Да, так порой бывает, — сказал я. — Хорошо, что не ударил.
— И впрямь, — он вошёл за мной в шалаш.
Там лежала большая часть соколов. С ними сейчас был Канк. Он второй после Уны, кто хоть немного разбирался во врачевании. Третьим был Кон.
Они менялись по очереди: кто-то тут, другой с Такой, третий отдыхает. Я всё ещё с трудом осознавал, что мальчик мог брать на себя такую ответственность. Но в этом мире детство условно. Оно заканчивается куда раньше, чем ребёнок успевает осознать себя таковым. А смерть порой приходит ещё раньше.
— Живы, Ив. Но тяжело. Плоть горит. Некоторые редко просыпаются. Другие изрыгают всё, отвар, уголь — всё наружу.
— Пои. Даже если придётся заставлять, они должны пить.
— Да, помню.
Я оглядел лежащих на животах, боках людей. Скрюченные, с гримасами боли на лицах-полотнах. Между ними были расставлены горшки, расстелены шкуры. Воняло рвотой и дерьмом. И это было только начало их мучений.
— И не забывай убирать «грязи», — так я звал нечистоты, все, какие имели смысл. Появился и дух такой: «грязь». — Пусть щенки помогают. Выносят постоянно горшки, шкуры в широкой реке моют. Но и греться пусть не
