как ты посмел!
Несмотря на то, что вода сейчас, даже с добавлением зелья, была слишком ценным продуктом, я выплеснула оставшуюся жидкость Диру в лицо. Он зашипел и принялся отряхиваться.
- Дура! Что ты творишь!
Я взмахнула стаканом и неповоротливый женишок неуклюже отпрыгнул в сторону. Уже чувствовались подступающая дурнота и головокружение, но падать перед Диром не хотелось. Мало ли, что этот человек с моим бездыханнным телом сотворить захочет.
Ударила стакан о каменный камин и он прыснул во все стороны осколками. Поморщилась от боли, пронзившей руку, но не обращая внимания на заструившуюся кровь, продемонстрировала Диру толстое дно стакана с острыми краями.
- Пошел вон! А не то… не то зарежу!
- Дурная совсем! – женишок попятился к дверям. И уже когда я оседала по камину на пол, услышала:
- А священник-то дядя мой. И не надейся улизнуть.
Проснулась от того, что нещадно болело горло, а ногу свело судорогой. Голова все еще кружилась, а движение изрезанной кистью причиняло боль, но странное дело – холода я уже не ощущала.Дыша сквозь зубы, я принялась растирать ногу, и лишь после того, как боль ушла, огляделась. В комнате было темно, через окно проникал лишь свет луны, а курицы еще не начали кудахтать. То ли зелье у Дира было такое себе, то ли свою роль сыграл тот факт, что я выпила не все, но проснулась я глубокой ночью.
Не стоило терять время. Кряхтя, и опираясь здоровой рукой о стену, я встала на ноги. Все оказалось не так плохо: меня не шатало, а головокружение даже придавало какую-то легкость.
Вооружившись крючком для вязания, я принялась открывать дверь. Мастером по взлому я никогда не была, и будь замок, хоть чуть надежнее, ничего бы не получилось. Но мне повезло: крючком я просто отодвинула задвижку и замок едва слышно щелкнул.
Совсем глупой для того, чтобы полагать, что смогу сбежать зимой в одной ночнушке, я не была, а потому искала не выход, а хозяйскую спальню. Сделать это было легко – по всему коридору разносился раскатистый крепкий храп. Так что я просто шла на звук.
Мой расчет оказался верным – комната, где меня держали, была спальней Дира. А сам женишок спал теперь в комнате мамочки. Я аккуратно заглянула в спальню: Дир спал прямо на полу, поперек двери, подложив под щеку свернутый тулуп. В темноте пятном белела кровать под балдахином и я осторожно переступила через жениха и направилась вглубь спальни. Даже не особо таилась – храп Дира заглушал любые звуки. Даже разбей я что-то, вряд ли бы кто обратил внимание.
Мисс Хилт спала образцово-показательно: на спине, укрыта ровно до середины груди, руки вытянуты вдоль тела. Бледная, противная – труп, право слово. Была бы возможность, никогда бы ее не видела. Но на груди у мисс Хилт желтел, отражая лунный свет, медный артефакт. Я протянула к женщине руку – мгновения растянулись на минуты, и тут мисс Хилт открыла глаза. Ужас в них, как отблеск моего, луч рассвета, проникший в окно и мое прикосновение к артефакту были, как одно целое. Мысленная формула переноса давно была готова и последнее, что я видела, переносясь домой, было некрасивое лицо мисс Хилт.
У невест, украденных валаари, не было возможности вернуться с вершин гор, но здесь, в Исамире такая возможность имелась. Когда я предстала перед родителями: в ночнушке, крови, грязи и трясущаяся то ли от лихорадки, то ли от холода, они были в ужасе. И речи не шло о том, чтобы вернуть меня жениху, но родители не стали обращаться в суд за восстановлением справедливости.
Семья Ханс воспользовалась этим и по Исамиру разлетелись слухи о том, что я сама согласилась пойти с мужчиной, провела с ним ночь, а потом вернулась к родителям. И да, Дира это тоже не красило, но если мужчине могут простить даже мужскую несостоятельность, то женщине своеволие не прощается.
Теперь я испорчена. А вместе со мной и вся семья. И вот этого Северин мне никогда не простит.
Глава 3
Дверь трактира открываться по-хорошему не хотела, а потому Расмус ее выломал. Хозяин трактира недовольно вздохнул – из-за слишком сильного постояльца ему придется вставить уже пятую дверь за этот месяц, но и слова не сказал – неудобства хорошо оплачивались.
Расмус спустился с крыльца и, повинуясь его воле, снег поднялся, обвивая ноги, тело, руки – все для того, чтобы, коснувшись голой кожи, испариться, забирая с собой опьянение. Ульрих, следовавший за другом, оперся о перила, и покачал головой:
- Ты впустую переводишь алкоголь.
Мокрый Расмус лишь фыркнул. В определенный момент пьянки переставало быть «хорошо». И мало того, что забвение, как к обычным людям, не приходило, так еще и тошнить начинало. Не дожидаясь этого мерзкого состояния, он наловчился сбрасывать большую часть опьянения, оставляя лишь легкость и эйфорию, и опять возвращался в трактир.
Он уже поднимался по лестнице, как Ульрих примиряюще произнес:
- Проблема сама себя не решит, Рас.
И так это было похоже на зубодробительно поучительные речи отца, что желание снова напиться стало еще сильнее.
- Ульрих, иди в…в… придумай сам куда.
- А то ты покажешься слишком грубым? – хмыкнул Ульрих. За месяц, пока он искал друга, Рас не придумал ничего нового.
Расмус показал неприличный жест и скрылся в таверне, а развеселившийся Ульрих последовал за ним:
- Ничего себе! Видел бы это твой папочка – правитель Валаарии, он бы поседел от ужаса.
Те из посетителей, кто не знал о происхождении Расмуса, вздрогнули и засобирались уходить.
- Никто и не заметит, - пробурчал мужчина. Волосы дражайшего папули, как и волосы Расмуса, были цвета снега, так что седину невозможно было обнаружить и при огромном желании. – Или прекращай читать мне нотации и присоединяйся, или уходи.
Он только сел за столик, а трактирщик уже подносил кружки со жгучей самогонкой. Да-да, именно кружки – алкоголь тарой меньшего размера Расмуса не брал.
Ульрих сел рядом, но нотации читать не перестал.
- Возвращаться же все равно придется.
Расмус раздраженно стукнул кулаком по столу и трактирщик расстроенно подумал о том, что это будет уже десятый стол за месяц.
- Я знаю! Не напоминай.
- По-моему, ты преувеличиваешь проблему. Женитьба – это не конец света.
- Ты меня бесишь.
- Найди девушку, которая согласится
