к откосу арки, что вела на кухню, один раз ударила костяшками по косяку, сообщая о своём присутствии. Незнакомая женщина подпрыгнула на стуле, издав пронзительное «ой», а Григорий тут же вскочил, готовый защищать дом и женщину в нём.
— Вы только сильно не пугайтесь, хорошо? — попросила Таня с виноватой улыбкой.
— Кто это, Гриш? Ты кто такая? — продолжала кричать женщина, а отец растерянно проговорил:
— Танюх, это правда ты что ли?
— Правда я, — сказала Таня, проходя на кухню. — Я же вчера вечером вернулась. Забыл?
Григорий сначала кивнул, потом замотал головой.
— Я думал, сон. Как обычно.
Таня обняла его, заметив мимолётом, что живот у него стал как будто больше. Совсем не думает о сердце.
— Я дома, пап, — повторила Таня. Она была готова повторять это снова и снова, пока не сядет голос и не сотрётся язык.
— Познакомься, Тань, это тётя Люба, — отец обнимал её за талию, прижимал к себе и показывал на незнакомую женщину.
— Какая я тётя, — смутилась та и от досады шлёпнула себя полотенцем по коленке. — Просто Любовь. Приятно познакомиться, Танечка. Много о тебе слышала.
— Ты это вот. Садись, — Григорий засуетился, отодвигая табуретки. А стол остался прежним, белым в крапинку, с петлями сбоку. — Чай будешь?
— С удовольствием, — Таня опустилась на табурет, положила руки на колени. Замолчала.
Она улыбалась, и от улыбки этой начинало сводить щёки. Всем было неловко, и напряжение повисло в воздухе, словно дым. Оно тревожило душу и почти ощущалось физически пощипыванием кожи. В один момент стало ясно, почему в квартире так много поменялось: исчез старый кухонный гарнитур, аптечка перекочевала в гостиную и появился новый диван. И в целом дух дома стал немного другим, незнакомым.
Они стояли рядом, отец и Любовь. Он раскладывал чайные пакетики по чашкам, она жарила оладьи. Изредка они перебрасывались взглядами, короткими, но многозначительными. И по одним этим взглядам Григорий понимал Любу, а она — его. Таня смотрела на две спины: мужскую, обтянутую белой майкой, и женскую, в льняном пиджаке, — и испытывала горькую смесь радости и разочарования. Она догадывалась, что Люба появилась в жизни отца в пору крайнего отчаяния, помогла ему выбраться и пережить пропажу дочери, единственного близкого человека. И наверняка он полюбил её, крепко и трепетно, как умеют любить люди, повидавшие жизнь. Но все равно внутренности крутило от ревности, от детского возмущения, что на их с отцом мир покусилась незнакомая женщина и устанавливает в нём свои правила.
Когда отец повернулся к столу, держа две кружки с крепким чаем, Таня уже взяла себя в руки и, как она надеялась, ни одним движением не выдала смущения. Любовь поставила на стол тарелку с пышными оладьями, жаренными в щедром слое масла. Затем она вздохнула, вытерла руки о фартук и с тревогой посмотрела на Григория. Тот молчал.
— Танечка, ты извини меня, но нам нужно знать, — она снова повернулась к Григорию, коротко погладила его по руке. — Ты пропала. Тебя не было шесть лет. Никаких следов, и полиция была бессильна. И вот ты здесь… Что с тобой случилось?
Таня ждала этот вопрос. Да, они имели право знать, особенно отец. Он склонился над кружкой, но поднял глаза и пытливо смотрел на Таню. Та вздохнула.
— Это невероятная история, — наконец начала она.
— Мы уже поняли, — начала было Любовь, но осеклась под строгим взглядом мужчины.
— В общем… Если коротко, меня украли.
Сказала, как отрубила, и посмотрела на отца: поверит или нет? Он нахмурился, Любовь охнула, приложив руку к груди.
— А разве сейчас такое бывает, Танечка?
— Как видите, — ответила ей Танечка, но смотрела только на отца. — Не думайте, меня забрали не в гарем и не для оказания услуг. Лицом не вышла, — она криво усмехнулась. — Эти люди… Они были оккультистами или вроде того. Вбили себе в голову, что для спасения жизни им нужно принести жертву. Кровь молодой девушки, невинное подношение богине и всё в таком духе.
Григорий сжал зубы, лицо его посерело. Он ничего не говорил, но Таня и без слов представляла его безграничную жалость и чувство беспомощности, когда не можешь защитить дорогого человека от самого ужасного. Почему-то вспомнился приступ в кабинете акушера и умирающая за стеной Росси и собственное бесконечное отчаяние. Пожалуй, теперь она могла сказать, что понимает отца.
— Батюшки, это сатанисты что ли? — спросила Любовь. Она подалась вперёд, и на лице её отразилась смесь искреннего сочувствия и жажда подробностей.
Таня замялась. Она понадеялась, что Великая Матерь её не слышит и не разгневается. И даже не заметила, что её всё ещё беспокоит мнение драконицы.
— Почти. Они верят в какую-то богиню с рогами, которая дышит огнём.
— Ох! Как есть — сатанисты.
А Григорий мрачно молчал.
— Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы сбежать от них. Пять лет я пряталась, и только недавно снова встретила Адриана. Ну, и он помог мне вернуться.
— А как же полиция? Или посольства? В том месте, где ты была, были посольства?
Таня посмотрела наконец на Любовь, криво усмехнулась.
— Не было там ничего.
— Что они с тобой сделали? — это заговорил отец. От тона его сразу повеяло холодом и невыносимым отчаянием.
— Ничего, — поспешно ответила Таня. — Я ж говорю, хотели принести в жертву, а над жертвами они не издеваются. Кормили вкусно, платья выдали с побрякушками. Даже… помощницу выдали, — закончила она тихо, едва слышно. — Её звали Росси. Она умерла недавно. Ей было всего двадцать четыре. Извините.
В носу предательски защипало, и Таня схватилась за обжигающе горячие бока чашки, как за спасательный круг. Пальцы едва выдерживали жар, но это помогало держаться за реальность и не скатываться в приступ.
— И наколку тебе там же сделали? — спросил отец.
Таня вытянула руку, удивлённо посмотрела на узор, будто видела его впервые. Лилии оставались бледными и не шевелились.
— Это татуировка, па. Мне её сделали, когда я пряталась. Знак силы, которую мне дали.
Григорий и Любовь встревоженно переглянулись.
— Всё в порядке, па, — Таня протянула руку, правую, без татуировки, и сжала его пальцы. — Конечно, прошло шесть лет, и я изменилась. И твоя жизнь не стоит на месте, — она не удержалась и выразительно посмотрела на женщину.
Отец нахмурился.
— Люба, она… Спасла меня, понимаешь? — сказал он. — И я не намерен это обсуждать.
— Понимаю. Я просто хочу сказать, что нам будет непросто. Придётся снова познакомиться, привыкнуть друг к другу. Но мы справимся.
Странный вышел разговор, словно блуждание в тумане. Встреча была радостной, и всё же за годы между отцом и дочерью выросла стена. Она по кирпичику
