Читаем без скачивания Дело в руках - Николай Струздюмов

Вот почему перед тем, как лечь спать, тетя Лиза выпроваживает кота на кухню, и всякие его попытки проникнуть в переднюю пресекаются самыми решительными мерами вплоть до шлепков.

Тетя Лиза плотно прикрывает дверь, теперь уже накрепко отгородившись от кота. А также и от кухни, в которой Света и Оля разложили книжки и шепотом делятся какими-то своими сверхсекретами.

Тетя Лиза гасит свет и долго и основательно укладывается. Вскоре в ее половине воцаряется сон — один из самых спокойных и праведных снов на земле.

А в углу, у изголовья тети Лизы, парит в полутьме, вспыхивает, искрится при отблесках качающегося на улице фонаря и плещет легонько пробегающими тенями паутинной невесомости ажурный платок.

Большой базар

Предутренняя мгла еще не рассеялась и курится в воздухе морозная хмарь — от ночи, и вся окраина спит по случаю выходного, а тетя Лиза уже на ногах.

Еще до свету она определила, что это воскресенье для намеченного ею дела выдалось по всем признакам подходящим: не очень ветрено, мороз обещан прогнозом на дневное время не больше пятнадцати и небо без облаков.

Тетя Лиза проворно делает первоочередные кухонные дела, наскоро пьет чай. Потом достает из одежного шкафа заранее приготовленный сверток, обтянутый чистой марлей, заворачивает его еще в газету и кладет в хозяйственную сумку.

Она основательно одевается, обувается в валенки и через несколько минут уже мелко семенит по улице к троллейбусной остановке. И попутно взглядывает на окна соседних домов, мысленно одобряя или порицая их хозяек: вот, Люба, дескать, как всегда, молодец — у нее горит свет и она уже что-то делает, а у Нюрки, конечно, тишь и темнота, потому что она рохля и любит вылеживаться.

В троллейбусе, несмотря на ранний час выходного дня, народу густовато. Люди выдыхают клубы пара, который собирается в салоне туманом и оседает на окнах рыхлыми утолщениями сверх синеватых наледей.

На восьмой по счету остановке тетя Лиза выходит. Там же пустеет троллейбус.

Зимний день к тому времени уж начался по-настоящему и широко разлил ровный белый свет.

От остановки тетя Лиза вместе с остальными сворачивает на широкую улицу и вскоре вливается в густую толпу, вытянувшуюся в длинный хвост, темный на белом снегу. Все здесь движется в одном направлении — к базару (официально — вещевой рынок, а в уличном обиходе — толкучка).

Вскоре она подходит к боковым воротам, в которых две тетки, несуразно толстые из-за множества напяленных одежд, продают квитанции — разрешения на право торговать. Тетя Лиза покупает себе разрешение, расплачивается.

Осмотревшись и с удовольствием отметив, что базар на сегодня предстоит большой, она идет дальше. И вскоре окунается в самую гущу толкучки и с трудом начинает сквозь нее продираться.

По левую руку от нее тянутся деревянные, грубо сколоченные помосты, а на них — раскрытые мешки с пухом. Его продают приехавшие издалека — из Азии, из дальних концов Казахстана и даже с Дона. По слухам, в Волгограде, где обычно продавался донской пух, закрыли вещевой рынок, и поехал этот пух сюда на радость здешним пуховницам. Есть тут и чистопородный местный, но очень мало.

От мешков с пухом в глубь базара идут бесконечные ряды, в которых можно встретить все, начиная от поношенных туфель, шляп и детской одежды, кончая запчастями к велосипедам и учебниками издания 1939 года. Эти ряды занимают основную площадь вещевого рынка. Но покупатель в массе своей приходит сюда не ради них.

А вот дальше, где кончаются эти ряды, густо толпится народ. Там продаются шапки всевозможных фасонов и из самого разного меха — от серого и крашеного кролика до рыжей лисы и ондатры. Торгуют ими слегка подпившие мужики, подрабатывающие на дому скорняжным ремеслом, либо попавшие в город случайно, проездом, либо похмельные, а то и молодые парни — по трое-четверо на одну продаваемую шапку. А следом выстроились автолавки с распахнутыми дверями или же просто грузовики с откинутыми задними бортами. Здесь реализуют товары представители городских торговых точек и универмагов, а зачастую и сельских магазинов из ближайших районов.

За автолавками и грузовиками базарная площадь пустеет. Раньше на этом месте торговали скотом, и во множестве крутились цыгане, поселок которых располагался отсюда неподалеку. Вот это была азартная торговля — с криком, руганью и хлопаньем по рукам.

Сейчас цыган на базаре нет, они размотали дома и уехали. Скот теперь не продают. А на опустевшем месте стоят одинокие продавцы кроликовых шкурок и породистых собак, скулящих от скуки и нетерпеливо рвущих поводки.

Тетя Лиза проворно пробирается по направлению к передним воротам. Чем дальше, тем идти становится труднее. Вокруг нее толкутся, высматривая нужный товар или покупателя. Толкутся, примеряя шубы, кофты, пальто и пиджаки. Толкутся, согревая ноги. Толкутся, толкутся, толкутся…

Среди привычного городского говора выделяется «оканье», такое же, как у тети Лизы, что свидетельствует о присутствии немалого числа приехавших из бывших казачьих станиц и старинных поселков, расположенных по Уралу и Сакмаре, отсюда неподалеку. Мало, но все же есть и «аканье» — из бывших станиц и старинных поселков, расположенных по Уралу же, но далеко отсюда, вниз по Уралу. Из общего разноголосья временами вытягивается певучий украинский говор и прыгает разгонистая рваная татарская речь.

Тетя Лиза идет и идет, зря не отвлекаясь и не оглядываясь. Направляется она к тому месту, которое представляет собою главную ценность местной толкучки. Туда едут с надежными знатоками и ценителями из центра города и окраины, чтобы выполнить заказы иногородних знакомых и родных. Туда, куда устремляются сумевшие выкроить время командировочные, транзитные пассажиры железной дороги и аэрофлота и те, кто приехал в гости к близким, либо специально ради этого пятачка. Это разные люди — от хозяйственников до артистов, от пожилых женщин и мужчин до молоденьких девушек, из разных городов, из всех союзных столиц вплоть до главной.

Наконец, беспрестанно толкущаяся масса людей остается позади тети Лизы, и она оказывается в том месте, где сразу приходит ощущение устойчивости и торжественности. Здесь господствует массивный темно-серый и коричневый цвет — от светлого до густейшего с отливом в вишневость. Вообще, все здесь — массивность, мягкость, округлость и какая-то доподлинно убежденная в себе долговечность.

Это и есть знаменитые оренбургские теплые пуховые платки, или же, как их здесь называют, пуховки. Они окружают со всех сторон. Они покоятся на головах, ниспадают с плеч, висят на руках. По одному, по два, а то и по три. Пуховки, пуховки, пуховки… Их здесь так много, что вязнет и тухнет человеческий голос и глохнут звуки шагов, как в самшитовой роще. Повесьте сверху полог — и готов вам богатый пухово-обволакивающий чертог.

Тетя Лиза проходит чуть дальше, еще шаг, два — и вот врывается в поле ее зрения веселый кипенно-белый всплеск. Потом еще, еще и… И заплясали, закружились и пошли хороводом вокруг узоры ажурных паутинок.

Их здесь тучи, точнее целые облака. Они не смыкаются так плотно на узко ограниченном пятачке, как пуховки, а просторно раскинулись по большой площади, выплыли на пригорок и белым прибоем кипят у самой ограды.

Поражает разнообразие платков, представленных на базаре. Но опытный глаз может здесь выделить и неумелую работу начинающих, и небрежность торопыг, и невнятный, неуклюжий, но уже подающий надежды почерк, и талант средней руки. Большинство их рассчитаны на широкого покупателя, который обычно ищет сувенир, то есть небольшой и недорогой платок, чаще паутинку.

Но особенно на виду здесь истые высококлассные мастерицы со своими большими красивыми платками. Они — редкость: одна-две на весь базар, причем не на каждый. Они королевы базара. И здешние завсегдатаи обычно знают их в лицо и при необходимости помогут разыскать.

Тетя Лиза ходит среди торгующих, из которых нет-нет да попадутся уроженцы той же Верхне-Озерной, Донской, Желтого и так далее, давно ставшие жителями деревянных городских окраин. Она обменивается с ними последними новостями, справляется об их здоровье и здоровье общих знакомых, передает приветы. И внимательно присматривается к паутинкам. Две или три ее заинтересовывают, и она их пристально разглядывает. Высказывает свои соображения их владелицам, спрашивает о каком-нибудь узоре, осведомляется о цене. Обогатившись таким образом и определив сегодняшние виды на ажурные платки, она становится на своем излюбленном месте у отрады возле трех кленов.

Она достает из хозяйственной сумки сверток, разворачивает и извлекает оттуда свою паутинку.

Она не расправляет ее перед собой на вытянутых руках и не выпячивает на глаза каждому проходящему, как это делают многие. Она просто сворачивает ее вчетверо и кладет на руку. Она знает, что ее покупатель не тот, который может взять с налету и наскоку. Он, прежде чем прицениться, хорошо просмотрит все паутинки и тети Лизину никак не пропустит.