— Я счастлив засвидетельствовать свое почтение и благодарность вашему высокопреосвященству.
— Полно, господин д'Артаньян. Я вызвал вас вовсе не для того, чтобы напоминать вам об оказанном покровительстве. Хотя… вы и впрямь довольно… молоды для вашего чина… И дерзки не по годам…
— В чем заключается моя дерзость, ваша светлость?
— Вам хорошо известно — в чем, — раздельно произнес Ришелье, делая одновременно жест, означающий, что он не собирается продолжать эту тему. Идет война, господин д'Артаньян. И мне кажется, не подобает такому храбрецу, как вы, проводить время, сражаясь с женщинами, тем более имея на своей стороне численное превосходство, — продолжал кардинал, намекая на казнь миледи, совершенную мушкетерами.
Д'Артаньян молчал, понимая, что Ришелье не ждет ответа.
— Я хочу дать вам шанс отличиться, господин д'Артаньян, — продолжал между тем кардинал. — И не просто отличиться, а, быть может, решить в течение нескольких часов судьбу Ла-Рошели и закончить эту затянувшуюся осаду.
Молодой человек вскинул голову, и глаза его загорелись. Это не укрылось от Ришелье. «Он и впрямь еще очень молод», — подумал кардинал.
Однако это мимолетное наблюдение никоим образом не сказалось на его замыслах. Его высокопреосвященство был холодным и расчетливым игроком. В его шахматной комбинации д'Артаньяну отводилась роль проходной пешки.
— Я весь к услугам вашей светлости, — порывисто произнес д'Артаньян.
Справедливости ради не умолчим о том, что наш гасконец почел за лучшее выказать в этих обстоятельствах свое рвение перед Ришелье, что, впрочем, ему удалось без труда.
— Дело заключается в следующем, — сказал кардинал, приветливым жестом приглашая нашего героя подойти к столу и склоняясь над картой. — Как вам, несомненно, известно, любезный господин д'Артаньян, в осажденном городе начинается голод и рано или поздно Ла-Рошель капитулирует. Однако есть целый ряд соображений стратегического и политического характера, продолжал Ришелье, легко усмехнувшись, — в силу которых было бы лучше, если бы сдача произошла как можно раньше. Гугеноты до сих пор ждут помощи от Бэкингема — в этом заключается их единственная надежда. Нашим парламентерам, сообщившим о смерти герцога, они не верят, принимая это за военную хитрость с нашей стороны.
Презрительная усмешка снова искривила тонкие губы Ришелье. Побарабанив пальцами по карте, кардинал продолжал:
— Господа ларошельцы упрямы, как все еретики; они поверят только своему единоверцу.
Ришелье остро взглянул на д'Артаньяна.
— Вы, случайно, не протестант, господин д'Артаньян?
— Мой отец и моя матушка добрые католики, ваше высокопреосвященство, и воспитали меня в католической вере.
— Это прекрасно, сударь. Но для блага Франции вам придется совершить отступничество, впрочем, я надеюсь, непродолжительное. Не беспокойтесь, господин д'Артаньян, — добавил Ришелье, заметив, что гасконец собирается что-то сказать, — я отпущу вам это невольное прегрешение.
Кардинал снова улыбнулся.
— Ваше высокопреосвященство, могу ли я спросить?
— Спрашивайте, господин д'Артаньян.
— Судя по всему, мне уготована роль лазутчика?
Ришелье слегка нахмурил брови, и это не скрылось от нашего гасконца.
— Я бы назвал это иначе, сударь. Вам просто надо открыть глаза осажденным на истинное положение вещей.
— Я понимаю это, ваше высокопреосвященство. Но для того, чтобы мне поверили, я должен буду сыграть чужую роль.
— Я всегда не сомневался в том, что вы чрезвычайно сообразительны, господин д'Артаньян.
Желая показать, что принимает похвалу как должное, наш гасконец поклонился, но и в этот раз в его поклоне не было и тени подобострастия, которое так часто приходилось наблюдать кардиналу в склонявших перед ним голову людях.
— Вы преобразитесь в моряка, судно которого пострадало от шторма у английских берегов и было ветром отнесено к Ла-Рошели. Знакомы ли вы с морским делом?
— По правде говоря, слабо, ваше высокопреосвященство.
— Тогда придется вам остаться тем, кто вы есть на самом деле, гасконским дворянином. Вы ведь родом из Тарба, не правда ли?
— Вы прекрасно осведомлены, ваше высокопреосвященство.
— Я принимаю участие в судьбе тех, к кому хорошо отношусь, любезный господин д'Артаньян, — ответил Ришелье с тонкой усмешкой. — А кроме того мне хорошо служат. Итак, я продолжаю. Вы будете гасконским дворянином-гугенотом, нашедшим в Англии или Фландрии приют среди своих единоверцев. Ваше судно, направлявшееся из Портсмута в один из испанских портов — это я оставляю на ваше усмотрение, — бурей отнесло к ларошельским берегам. Вы расскажете о том, что произошло в Лондоне, как и о том, что флот, стоявший в Портсмутской гавани под всеми парусами, не выйдет в море.
— Что я должен сделать потом, ваше высокопреосвященство?
— Потом комендант Ла-Рошели сдаст город, и вы беспрепятственно присоединитесь к своей роте.
— Я хотел спросить ваше высокопреосвященство о моих действиях на тот случай, если комендант не сдаст город немедленно, а будет колебаться или заподозрит что-либо. Должен ли я предпринять попытку вернуться в лагерь сразу же по исполнении приказа?
— Думаю, что это было бы чересчур опасно, господин д'Артаньян. Вы должны избегать неоправданного риска — вас могут заметить при попытке вернуться назад и убить. Храбрецы дороги королю.
Д'Артаньян снова поклонился.
— Если у вас больше нет ко мне вопросов, господин д'Артаньян, лейтенант Малэ проводит вас, и все детали операции вы обговорите с ним, сказал кардинал, намереваясь вызвать офицера. — Да, чуть не забыл — вам нет нужды рапортовать своему командиру де Тревилю, я сам предупредил его, добавил Ришелье с напускной небрежностью.
Последнее было в духе его высокопреосвященства, который любил подчеркнуть при случае, как мало заботит его капитан королевских мушкетеров и как низко он его ставит.
Д'Артаньян хорошо понял истинные чувства кардинала и нисколько не был обманут его небрежным тоном.
— Одно уточнение, ваше высокопреосвященство, — проговорил гасконец, гордо тряхнув головой. — Если меня опознают — мое имя войдет в историю Франции. Я буду первым лейтенантом королевских мушкетеров, которого как шпиона повесят без суда.
С этими словами д'Артаньян поклонился и вышел.
Кардинал еще долго стоял, неподвижно глядя на закрывшиеся за молодым человеком темные створки дверей. Затем он вернулся к неотложным делам.
Кардинала ожидали донесения агентов и политическая переписка коронованных особ, чьи помыслы, доверенные ненадежной бумаге, попадали в цепкие руки его высокопреосвященства, прежде чем их успевали прочесть адресаты. Могущественный министр ложился спать далеко за полночь.
