Потекли годы военной службы.
В 1770 году в русской армии, сражавшейся с турками на территории Молдавии и Валахии, начались заболевания чумой. Страшная болезнь уносила из армии значительно больше жертв, чем война. По дорогам стояли многочисленные караулы, и заставы преграждали путь чуме в Россию. В ноябре 1770 года эпидемия чумы доползла до Москвы. «Горячка с пятнами» сначала была обнаружена среди служителей Военно-сухопутного госпиталя. Московские медики никаких особых мер для борьбы с болезнью не приняли. Зараза стала распространяться по Москве.
Прошло немного времени, и на Суконном дворе в Замоскворечье умерли от чумы сто тридцать человек. Начальство встревожилось, на фабрику была направлена врачебная комиссия. Она обнаружила еще восемь мертвых и двадцать одного больного чумой и пришла к выводу, что болезнь эта заразная («прилипчивая»). Фабрику немедленно закрыли. Было приказано отделить здоровых от больных; последних вывезли за город. Но рабочие Суконного двора успели разбежаться по городу и разнести заразу. Заболевания чумой стали появляться в разных местах Москвы. С большим опозданием был отдан приказ о розыске по городу фабричных с Суконного двора.
В то время как чума все сильнее распространялась по Москве, врачи спорили. Одни говорили, что это обыкновенная горячка; другие считали болезнь «моровой язвой» и требовали принятия мер борьбы с грозной болезнью.
В эту тревожную пору в Москву приехал Самойлович.
Въезд в Москву был разрешен только через семь застав, остальные заставы были закрыты. Все, кто имел возможность, старались покинуть Москву. На улицах собирались толпы народа и прислушивались к голосам темных людей, говоривших, что лекари в карантинах морят москвичей.
Больных стали прятать. Самойлович с первых же дней наблюдения за чумой разгадал ее заразительность. Он рекомендовал сжигать вещи больных и окуривать помещения, где они находились. Но врачебные советы принимались населением враждебно. Трупы выбрасывали ночью на улицы или опускали в колодцы, чтобы врачи не узнали, где жил умерший от чумы. Нужна была искра, чтобы разгорелся пожар.
Какая-то кликуша увидела сон, что она излечилась от чумы у иконы богоматери. Весть об этом быстро разнеслась по Москве, и народ бросился к Варварским воротам, где висела икона. Громадное скопление народа у иконы еще больше усилило эпидемию.
Архиепископ Амвросий по совету Самойловича решил снять икону с Варварских ворот. Присланная для выполнения распоряжения архиепископа команда солдат была встречена толпой, подстрекаемой священниками, с воплем: «Богородицу грабят! Бейте их!» Чумной бунт превратился в стихийное восстание московской бедноты. Амвросий был убит. Из карантинных домов и больниц выпускали здоровых и уносили больных. Для подавления волнения были вызваны войска, которые стали расстреливать народ картечью. На Красной площади была убита тысяча человек. Восстание было разгромлено. Учрежденная после этих трагических событий «предохранительная комиссия», наиболее деятельными участниками которой были доктора Шафонский и Самойлович, провела ряд мер для борьбы с чумой. Погребение умерших было взято на казенный счет. Истреблялись кошки и собаки, так как считалось, что они разносят заразу. Вещи чумных больных сжигались, помещения обеззараживались. Эпидемия пошла на убыль.
Самойлович был первым в России и, пожалуй, в мире Мученым, который твердо придерживался мнения, что зараза чумы передается «единственно от прикосновения к больным и вещам зараженного». Самойлович был истинным охотником за микробами, он первый в мире пытался с помощью микроскопа найти возбудителя чумы.
Свои исследования Самойлович опубликовал в 1792 году в сочинении под названием: «Краткое описание микроскопических исследований о существе яду язвенного».
Бесстрашно вскрывая умерших от чумы, Самойлович убеждался, что «яд язвенный… состоит из некоего особливого и совсем отменного существа, о коем никто прежде не знал и которое ныне исследовано мною через самоточнейшие микроскопические и иные наблюдения». Не вина Самойловича, что малое увеличение микроскопа не дало ему возможности открыть микроба чумы. За многие десятки лет до исследований Пастера Самойлович был убежден в возможности ослабить «яд язвенный» и путем прививок спасать людей от чумы.
Вскрывая однажды чумного, Самойлович занес себе в палец заразу. Он заболел чумой, но в легкой форме. Это послужило поводом к изобретению Самойловичем предохранительных прививок против чумы. Открытие Самойловича стало известно всем европейским ученым. Дижонская академия во Франции писала: «В сочинениях его предъявляются такие предметы, о коих доселе никто не помышлял, ибо ни в каких преданиях древних и новых врачей не упоминается, чтоб яд, столь лютый, каков есть язвенный (чумной), мог быть удобно укрощен».
Самойлович первый предложил прививки против чумы. Он был замечательным предшественником славной когорты русских микробиологов, во главе которых через столетие стал Илья Ильич Мечников.
Пирогов и невидимые убийцы
Умер Самойлович в 1810 году. В этом же году родился великий русский хирург, чудесный доктор Николай Иванович Пирогов. Он продолжил поиски невидимого врага. С первых же лет своей врачебной работы Николай Иванович Пирогов ищет решения вековой загадки. Отчего нагнаиваются почти все раны? Почему после многих, казалось бы, счастливых операций от заражения крови гибнут больные?
Какой смысл в том, что хирург, чудесно изучивший анатомию, прекрасно знающий топографию человеческого тела, произведет блестяще операцию, не прольет лишней капли крови, а больной все-таки умрет? Вот больного отнесли из операционной в палату. Через несколько дней рана загноилась, столбик ртути в термометре угрожающе пополз вверх. Прошло еще немного времени — и больного не узнать. Лицо его похоже на обтянутый серым пергаментом череп мертвеца. Нос заострился, дыхание прерывистое и частое — это агония, предвестница смерти.
У постели умирающего — Пирогов. Он сделал все, что было в его силах для больного человека. Смерть эта загадочная. Никто на свете не знает, отчего свежие раны после операции загнаиваются и человек погибает.
Выдвигались различные теории, одна сложнее другой. Ученые пытались приподнять завесу, за которой скрывалась загадка миллионов жертв в послеоперационный период. Были хирурги, которые, отчаявшись, бросали нож и давали клятву никогда больше не притрагиваться к телу человека. Как назвать этих врачей? Малодушными, склонившими голову перед неведомым? Пирогов отвечал на этот вопрос словами, идущими из глубины сердца:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
