Она уже ведёт себя как моя девушка, нет, на самом деле, как моя невеста, и это чертовски раздражает, учитывая, что ещё ничего не подписано и не решено окончательно.
— Ты всё портишь. — Она отворачивается от картины, её лицо пылает. — Давай просто пойдём поужинаем.
Ужин — это одно из тех блюд по тысяче долларов за тарелку, которое начинается с супа и салата с трюфельным соусом и икрой на тостах, а это одно из тех блюд для богатых людей, которые мне всегда особенно не нравились, я не уверен, что особенно привлекательного в рыбной икре. Но Уинтер откусывает кусочек тоста с икрой, ведя себя так, словно это лучшее, что она когда-либо ела в своей жизни, и закусывает крекером, намазанным фуа-гра.
Разговор тоже ужасно скучный, мы сидим с двумя другими семьями, которых я смутно знаю, и Уинтер ведёт обычную беседу с женой и дочерью, в то время как муж, мистер Брэнсворт, как мне кажется, расспрашивает меня о моих занятиях и о том, как мне нравится в университете. Обычная болтовня, светская болтовня о пустяках, и я обнаруживаю, что это раздражает меня больше, чем когда-либо.
Остальная часть ужина очень вкусная, как я и ожидал за такую цену. Говядина Вагю с бархатистым картофелем, хрустящие запечённые овощи и необычный десерт из слоёного крема с фруктами, и, конечно, Уинтер просто набрасывается на него, откусывая маленькие кусочки и притворяясь, что не голодна. Это черта, которую я всегда ненавидел в некоторых девушках, они ведут себя так, будто им достаточно нескольких кусочков, чтобы поддерживать себя в форме, и всё это для того, чтобы оставаться стройными.
У Афины нет проблем с питанием. Но опять же, она занимается чем-то большим, чем просто занятия пилатесом здесь и там или лёгкой пробежкой трусцой.
Почему я продолжаю сравнивать её с Афиной, как будто Афина действительно та, с кем я мог бы быть? Я пытаюсь представить себе Афину здесь, в подобном месте, за этим ужином и попыткой завязать разговор с этими людьми. Она высмеивала бы всё, начиная с икры и заканчивая гостями за нашим столом и нелепыми картинами, и я вдруг, как ни странно, почувствовал тоску по ней.
Я не должен. Уинтер ведёт себя именно так, как и подобает леди нашего класса. Технически, она не делает ничего плохого. Но сегодня вечером мне кажется, что каждая мелочь, которую она говорит или делает, действует мне на нервы. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания ни на неё, ни на её птичью трапезу, ни на бессмысленные разговоры, пока не подадут последнее блюдо, не заиграет музыка и Уинтер не потянет меня за руку.
— Давай потанцуем, — говорит она, и я не могу придумать причину, чтобы отказать ей, поэтому неохотно встаю, беру её за руку и иду за ней на танцпол.
Когда я заключаю её в объятия, она обвивает мою шею, а мои руки ложатся ей на бёдра, я пытаюсь найти в ней хоть какое-то желание, хоть какую-то привлекательность. Она объективно красивая женщина, стройная, с прекрасным нежным лицом и роскошными густыми волосами, в которые я могу погрузить руки, когда трахаю её в любой позе. Она породистая, образованная, обученная всем способам стать идеальной женой. Любой мужчина захотел бы её.
Но пока мы кружимся по танцполу, она покачивается рядом со мной так, что, как я знаю, это должно быть соблазнительно, я ничего не чувствую. Никакого возбуждения, даже намёка на желание, не говоря уже об отчаянной, неистовой потребности, которую я испытываю всякий раз, когда нахожусь с Афиной, о вожделении, которое, кажется, я не могу сдержать, не могу удержаться от самых развратных, грязных вещей, которые только может вообразить мой разум. Если честно, я никогда не испытывал ничего подобного, когда был с ней и говорил то, что я говорю. Она сводит меня с ума, точно также, как, кажется, сводит с ума Кейда и Джексона, и единственная причина, о которой я могу думать, это то, что она так сильно отличается от всех других женщин, с которыми мы когда-либо были.
Если бы это было двести лет назад, она была бы уже мертва, её кровь впиталась бы в землю. Но вместо этого она жива, живёт в нашем доме, влияет на всё, что я думаю и делаю. И прямо сейчас я хочу, чтобы она была в моих объятиях, а не Уинтер.
Ночь тянется, как мне кажется, бесконечно. Уинтер задерживает меня на танцполе на некоторое время, и я почти чувствую себя виноватым, потому что она явно отлично проводит время, несмотря на моё отношение ко всему этому. Ясно, что она воспринимает это как что-то вроде свидания и наслаждается каждой секундой. Этого почти достаточно, чтобы я почувствовал себя виноватым, хотя и не совсем. Я не забыл, как она вела себя с Кейдом ранее, и я не совсем уверен, что не верю ему, когда он сказал, что трахал её. Хотя я удивлён, что он ничего не говорил об этом раньше.
Только когда ночь, наконец, заканчивается и мы направляемся к машине, Уинтер останавливается, тянет меня за локоть и смотрит на меня снизу вверх. Она выглядит ещё бледнее, почти неземной, пряди её рыжих волос распущены и развеваются вокруг лица на прибрежном ветру в свете уличного освещения.
— Тебе не понравилось, не так ли? — Она выглядит немного грустной. — Быть здесь, со мной.
Я поджимаю губы, не зная, что сказать. Должен ли я быть честен с ней? Узнает ли она, если я солгу? Афина узнала бы. Я не могу представить, чтобы этот вечер закончился также, как ланч в загородном клубе с Афиной, когда она дала мне успокоиться, когда я нёсся по дороге, не контролируя управление, и затем мы дико трахались после того. Я не могу представить, чтобы Уинтер когда-нибудь делала что-то подобное. Может быть, если бы я попросил её об этом, просто чтобы сделать меня счастливым, но что в этом весёлого? Именно спонтанность, необузданность этого, тот факт, что Афина одновременно и хотела, и не хотела этого, сделали это чертовски горячим.
— Нет, — отвечаю я наконец. — Мне не особенно нравишься ты, Уинтер и такие ночи, как эта, проведённые с тобой. — Я натянуто улыбаюсь. — Но разве не в этом суть светского брака? Брака для людей нашего класса? Мы выполняем свои роли и терпим друг к друга.
Уинтер стискивает зубы.
— И ты развлекаешься с Афиной. Или с кем-нибудь ещё, похожим на неё, когда она тебе надоест.
