Читаем без скачивания Я — начальник, ты — дурак - Александр Щелоков

Едва солдаты выполняли команду за ней следовала другая:

— Отставить!

Копосов подавал ее спокойно, без раздражения. Больше того, он считал нужным тут же пояснить, почему и чем не доволен.

— Не слышу щелчка головы. — И тут же снова. — Рё-от-та, равняйсь!

Головы дружно поворачивались вправо, строй замирал.

— Смотри грудь четвертого человека! — Копосов наводил последний глянец на линейку строя. — И подбородочки выше. Так держать!

Строй звенел тишиной, как натянутая, но не тронутая рукой струна.

— Бат-таррейя, — команда подавалась пока еще все тем же спокойным голосом. И вдруг будто удар по большому барабану. — Смир-р-р-рна!

Строй вздрагивал и костенел.

Копосов слегка подгибал ноги, полуприседал у левого фланга, бросая взгляд вдоль линии сапог. И негромко шипел:

— И не ш-ш-шевелись!

Потом вставал ровно и еще тише с сивые усы, будто мурлыкая, произносил:

— И не ш-ш-шевелись, гавно такая…

«Гавно такая» произносилось не для того, чтобы обидеть и тем более оскорбить кого-то. Солдат лицо служивое, форму снимет — вообще гражданин демократического общества, оскорблять его никак нельзя.

«Гавно такая» — только для себя, для услады командирской души, чтобы себе самому показать, насколько точно он знает цену тем, кто служит под его началом. Чего они стоят без его команды. Не подай, и собьются в кучу, будут растерянно ходить диким стадом по плацу, автоматы у всех уже на другой день покроет ржавчина. При всей образованности некоторых солдат без умного руководства они тотчас постараются уподобится африканской птице страусу, которая даже с высоты своего полета не способна отыскать правильное направление в армейской действительности.

Возможность унизить человека, ткнуть его мордой в грязь, причем ткнуть так, чтобы все выглядело по-военному благопристойно — разве это не в кайф командиру, который и чувствует себя человеком, потому что может кого-то придавить, принизить своей властью.

Весь фокус такого командирского поведения в том, что система субординации отношения человека с человеком подменяет отношениями начальника с подчиненным.

Офицер, испытавший унижение от генерала и остро переживший попрание своего человеческого достоинства, способен тут же унизить сержанта или солдата, даже не задумываясь над тем, что и у тех есть чувство достоинства.

Впрочем, для системы воспитания, которая была долгие годы принята в нашем обществе в качестве эталона, это вполне естественно.

Вы когда-нибудь слыхали, чтобы к ученику первого класса нормальной российской учительница обратилась так:

— Вася Петров, вы готовы к ответу?

Нет, безусловно. «Вы» в обращении к первокласснику — это для нашей школы высшая ступень невозможного.

Также невозможно и то, чтобы ученик десятого выпускного класса вдруг бы заявил своему педагогу, учившему его несколько лет культуре общения:

— Прошу вас, Ольга Николаевна, мне не «тыкать».

Чего же тогда требовать от человека военного, да еще прошедшего горнило войны, будь она гражданской, советско-финской, отечественной или чеченской?

Хамство в армии — не болезнь, а родимое пятно, которое можно увидеть, но нельзя удалить оперативным путем.

Хамом, да еще каким, был возведенный в ранг единоличного спасителя Родины, Маршал Жуков, хотя об этом не прочтешь в «Житие Святого Георгия Победоносца», написанном Владимиром Карповым. Хамлюгой, да еще каким, был Маршал Еременко, на фронте позволявший себе не просто элоквенции, но и умевший огреть дубиной по спине офицера, чином до командира полка включительно. Дважды Герой Советского Союза Иса Плиев на фронте ходил, размахивая пистолетом. Угроза «Расстреляю!» была его главным аргументом в разговорах с нижестоящими командирами. Стоит ли удивляться, что позже, уже в мирное время Плиев взял на себя роль палача Новочеркасских рабочих, стяжав этим право на позор и забвение? Почему же иначе должен был вести себя с офицерами, оказавшимися под его командой, хотя бы и временно, генерал Москаленко?

— Етвою мать, генерал! Что вы там копаетесь?! Бегом ко мне!

Усиленный мощными репродукторами мат прогремел над полем Центрального аэродрома в Москве. Несколько тысяч участников парадной тренировки — от слушателей военных академий до суворовцев и нахимовцев — вздрогнули и замерли изумленно.

«Етвою мать, генерал!» — разнесшееся на всю округу, было адресовано Герою Советского Союза, начальнику военной академии имени Фрунзе генерал-полковнику Алексею Семеновичу Жадову, который в это время, придерживая рукой никелированные ножны офицерской шашки, приближался по вызову к машине командующего парадом…

Дело в том, что до приезда на тренировку министра обороны Маршала Жукова оставалось еще минут сорок и Москаленко, командовавший в его отсутствии войсками, решил прогнать перед трибуной пеший строй, для тренировки и собственного удовольствия. А удовольствие заключалось в том, что он изображал принимающего парад и заранее предупредил всех: «Мне отвечать как Маршалу Советского Союза».

Для чего вдруг потребовалось Москаленко подозвать к себе начальника академии имени Фрунзе сказать трудно. Но именно в тот момент, когда Жадов шел к машине командующего, тот разразился матом.

Дальше участники парада стали свидетелями такой картины. Генерал-полковник, едва услышав прогремевшую из репродукторов площадную брань, сделал поворот кругом и тем же неторопливым шагом направился к строю своей академии.

В то же время из строя вышли и, не сговариваясь, двинулись к Жадову начальник военно-политической академии имени Ленина генерал-лейтенант Марк Александрович Козлов и начальник военно-инженерной академии имени Дзержинского генерал-полковник артиллерии Георгий Федотович Одинцов.

Три генерала о чем-то переговорили и вернулись к своим парадным батальонам.

— Академия Ленина в прохождении не участвует, — отдал распоряжение Козлов. — Команд Москаленко не выполнять!

— Академия Дзержинского остается на месте, — сообщил своим Одинцов.

Поверить в то, что Москаленко не видел летучего совещания трех генералов я не могу. Просто он не придал ему внимания, поскольку вряд ли догадывался, что ему могут объявить бойкот…

— Парад смирно! — подал он команду. — К торжественному маршу, на одного линейного дистанция. Справа побатальонно! Напра-во!

Шаркнули по бетону сотни кованых сапог. Колыхнулись развернутые боевые знамена.

Но того, что произошло дальше, никто в армии никогда не видел. Три головные академии, по традиции открывавшие все московские парады Советской Армии — Фрунзе, Ленина и Дзержинского, команды не выполнили. Они остались в развернутом строю, демонстрируя свое нежелание принимать участие в торжественном марше.

ЧП имело характер отнюдь не районного масштаба. Это был подлинный бунт офицерской чести против начальственного хамства.

Москаленко, подав команду: «Отставить!» вернул войска в исходное положение, вылез из машины и пешком направился к академии Фрунзе. Туда же двинулись генералы Козлов и Одинцов. О чем они говорили, догадаться нетрудно. Однако принести Жадову извинения через микрофон, с той же громкостью, с какой ему было нанесено оскорбление, у Москаленко мужества не хватило.

За четверть века, отданных армейской службе, мне ни разу не приходилось встречаться со случаями, когда бы старший начальник наказал кого-то из офицеров за хамство, рукоприкладство, оскорбление и унижение подчиненных.

Ни в одном из уставов Советской Армии, как и ныне в уставах армии Российской, никогда не было главы о воинской этике, в которой бы систематизировались все возможные случаи взаимоотношений старших и младших, а также равных в званиях и положении военных на службе и вне ее.

Между тем сегодня как никогда уставам требуются дидактические формулировки норм поведения: «Культура командира определяется культурой общения с подчиненными». «Оскорбляя подчиненных, командир в первую очередь унижает себя». «Уставное обращение начальников к подчиненным — нерушимая обязанность командиров всех степеней». «Каждый военнослужащий имеет право на судебную защиту своей гражданской чести и достоинства».

Как изжить дедовщину в отношениях между старослужащими и молодыми солдатами? Вопрос сложный, но абсолютно ясно, что без повсеместного внедрения уставных взаимоотношений и утверждения вежливости в генеральской и офицерской среде бороться с извращенными отношениями в среде сержантской и солдатской бессмысленно.

Однако сделать это непросто. До сих пор армия не привыкла, более того, не готова к откровенному, открытому разговору на болезненные для нее темы.

Когда в газете «Независимое военное обозрение» вышла моя статья «Самодурство с большими звездами» о необходимости искоренения офицерского хамства, в редакцию пришли письма «возмущенных» читателей. Одно из них, принадлежавшее перу некого генерал-майора газета опубликовала. Стараясь уверить читателей, что хамства в армии нет, автор выдвинул такой тезис: «Я был знаком с маршалом артиллерии Кулешовым. Так вот, Павел Николаевич был человеком интеллигентным, никогда никого не оскорбил, не унизил, а автор статьи пишет…»