Читаем без скачивания Я — начальник, ты — дурак - Александр Щелоков

Однако сделать это непросто. До сих пор армия не привыкла, более того, не готова к откровенному, открытому разговору на болезненные для нее темы.

Когда в газете «Независимое военное обозрение» вышла моя статья «Самодурство с большими звездами» о необходимости искоренения офицерского хамства, в редакцию пришли письма «возмущенных» читателей. Одно из них, принадлежавшее перу некого генерал-майора газета опубликовала. Стараясь уверить читателей, что хамства в армии нет, автор выдвинул такой тезис: «Я был знаком с маршалом артиллерии Кулешовым. Так вот, Павел Николаевич был человеком интеллигентным, никогда никого не оскорбил, не унизил, а автор статьи пишет…»

Автор о маршале артиллерии Кулешове ничего не писал. Он рассказал о случаях хамского поведении реальных лиц и даже назвал их звания и фамилии. Я могу назвать Главного маршала артиллерии Николая Николаевича Воронова, адмирала флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова, генерала армии Павла Ивановича Батова и других военачальников, отличавшихся высокой культурой поведения и общения с подчиненными. Но это не означает, что о хамстве тех, кому высокое положение позволяет считать всех нижестоящих дураками и быдлом.

Молодой офицер представляется командиру корабля по случаю назначения на должность:

— Лейтенант Король для прохождения службы в ваше распоряжение прибыл…

Командир протягивает ему руку и говорит:

— Лейтенант, ваша карта бита. Я — капитан первого ранга Туз.

«ТЫ ЭТО У МЕНЯ ЗАПОМНИШЬ НАДОЛГО…»

С маршалом бронетанковых войск Михаилом Ефимовичем Катуковым меня свел случай. Однажды он пришел в редакцию по мою душу. Оказалось, что у кого-то из ветеранов не понравилась публикация, автором которой был я. Как нередко бывает, ветеран написал письмо маршалу, уверенный в том, что тот запросто разберется с каким-то подполковником. Катуков сам статьи не читал и потому никаких убедительных возражений по публикации выставить не мог. Мы быстро пришли к мнению, что для обиды и жалоб у ветерана реальных причин нет. Однако, после того как конфликт был разрешен, Михаил Ефимович уйти не поспешил. Я понял, что он, как это часто бывает с людьми высокопоставленными, но вдруг отставленными от активных дел, испытывает дефицит общения.

Мы хорошо поговорили, тепло расстались и с тех пор Катуков стал изредка заходить ко мне в редакцию. Благо от «Сокола», где он жил, добираться до Хорошевки, где располагалась наша редакция, совсем нетрудно, а в соседнем с моим кабинете полковник Николай Прокофьев редактировал мемуары маршала.

Однажды Катуков вспомнил историю последних дней войны, когда начиналось наступление на Берлин.

— Моя Первая гвардейская танковая армия, — говорил Михаил Ефимович, — входил в состав Первого Белорусского фронта, которым командовал маршал Жуков. Когда все уже было готово к началу наступления, ко мне поздним вечером позвонил командующий фронтом.

— Михаил Ефимович, бросок будет решающий. Твое хозяйство на направлении главного удара. Я на тебя крепко надеюсь…

Кому как, а мне было приятно слышать такое. Ответил искренне:

— Не подведем, товарищ командующий

— Да, вот еще что. У тебя с украинскими соседями слева связь отлажена?

«Украинским соседом» был Первый Украинский фронт, которым командовал маршал Конев. В полосе его наступления работала Третья гвардейская танковая армия маршала бронетанковых войск Рыбалко. Начиная наступление не договориться с ним о связи было бы непростительной беспечностью. Ответил с гордостью:

— Так точно. Связь есть по всем каналам.

— Разгранлинию слева знаешь?

(Здесь я должен сделать небольшое отступление и объяснить тем, кто этого не знает, что в боевых условиях и в обороне и наступлении для полков, дивизий, армий, фронтов вышестоящие штабы назначают полосы ответственности. Их границы — разграничительные линии — точно обозначаются на полевых картах. Это обеспечивает каждой действующей части точное знание своего места, и не позволяет боевым порядкам разных формирований смешиваться друг с другом. Разграничительные линии между фронтами на период Берлинской наступательной операции определялись в Генштабе и утверждались Сталиным. Между Вторым Белорусским фронтом маршала Рокоссовского и Первым Белорусским маршала Жукова разгранлиния на карте была обозначена с высокой точностью от Одера до Эльбы и проходила через города Ангермюнде, Гранзе и Виттенберге. А вот между Первым Белорусским и Первым Украинским маршала Конева такой четкости не имелось. Неизвестно почему, но Сталин не довел ее даже до Берлина. Таким образом, между двумя фронтами не существовало четко определенной границы и командующие должны были решать спорные вопросы между собой. Поэтому Катуков не мог ответить с требовавшейся точностью.)

— Приблизительно, товарищ командующий.

— Так вот, коли разгранлинии нет, ты свяжись с Рыбалко, а через него выйди на Конева. И скажи ему, пусть на Берлин не нацеливается. Это наша задача…

— Не поверишь, — вспоминал Катуков, — но у меня внутри все сразу закостенело. Я за годы войны хорошо изучил Жукова и Конева. Сталкивался с обоими и знал характеры обоих. И сразу представил, что будет, если я, генерал-полковник, командующий танковой армией скажу маршалу, командующему фронтом, чтобы он не целился на Берлин. Поэтому набрался духа и ответил Жукову:

— Товарищ командующий, передать такое Коневу я не смогу. Лучше вам это сделать самому.

— Так, генерал!

(Хорошо представляю как сразу раскалилась телефонная трубка. Великий полководец, еще не ставший президентским орденом новой России и не обретший статуса святого Георгия Победоносца, того, что ему придал советский писатель-иконописец, длинно и грязно выругался.)

— Он по мне будто траком прошелся, — сказал Катуков горестно.

(Я прекрасно понимал, насколько трудно было слышать незаслуженную брань генералу, который сам не ругался, и который, по его словам, за всю войну ни разу не выпил водки).

Потом Жуков помолчал и ледяным тоном окончил:

— Учти, генерал, ты у меня этот разговор запомнишь надолго.

— И я помнил, — сказал Катуков. — Четырнадцать лет мне выходил боком тот разговор. В присвоении маршальского звания меня регулярно обходили… Словно Катукова не существовало. — Он помолчал и вдруг счел нужным пояснить. — Ты пойми, не будь того разговора, я бы в душе переживал, но никогда бы не стал жаловаться. А тут ведь понимал — мне мстят. Мне, которого в том конфликте могли запросто раздавить те, между кем я попал — и Жуков и Конев. Угнетало и то, что я чувствовал — министр помнит тот разговор и делает все, чтобы я о нем не забывал.

— Все-таки может вам казалось, что Жуков столько лет носил камень за пазухой?

— Не буду спорить, но звание маршала бронетанковых войск мне присвоили после освобождения Жукова от должности министра. Допустим, это было бы присвоение к десятилетию победы. Тут можно говорить — подарок к празднику. Но в пятьдесят пятом году Жуков все еще обладал властью. А я маршалом стал в пятьдесят девятом…

— Как вы думаете, Михаил Ефимович, — спросил я, — почему Сталин не обозначил разгранлинию между Жуковым и Коневым?

— А ты как думаешь?

— Мне судить трудно. Во всяком случае, есть мнение историков, что Сталин не знал, кому отдать право взять Берлин.

Катуков засмеялся.

— Сталин и не знал?! Чушь собачья! Он сознательно делал ставку на двоих. Ему не нужен был один маршал, о котором можно было бы сказать: «Он взял Берлин». Это первое. Второе, он умышленно вбил клин между двумя полководцами. Как ты думаешь, почему именно Конев выступил на пленуме ЦК, когда с треском снимали Жукова?

Темное дело история. Убедительно возразить Михаилу Ефимовичу я не мог.

ОТНОШЕНИЯ ПО ВЕРТИКАЛИ

Мой сослуживец, прекрасный военный журналист полковник Николай Николаевич Прокофьев однажды долго и очень доверительно беседовал с Маршалом Советского Союза Василием Даниловичем Соколовским. По ходу разговора Прокофьев спросил:

— Как вы оцениваете качества Жукова?

— С какой стороны? — спросил маршал. — С военной или человеческой?

— Разве есть разница?

Маршал словно не услыхал вопроса и повторил свой:

— Так с какой стороны?

— Давайте начнем с человеческой.

Соколовский подумал, но поскольку беседа с самого начала сложилась предельно откровенной, менять тона не стал.

— Кто-то меня не поймет, может осудит, но у Жукова человеческих качеств не было. О военных могу рассказать сколько угодно.

Журналист сразу записался в круг не понимающих.

— От вас, Василий Данилович, слышать такое довольно странно. Вы с Жуковым работали теснее других. Были начальником штаба Первого Украинского фронта в сорок четвертом году. Затем начальником штаба Первого Белорусского фронта в апреле сорок пятого при подготовке Берлинской операции. Потом стали заместителем Жукова…