Голос Кролла прервался — воспоминания о вчерашних событиях были для него, похоже, слишком тяжелы.
— Вы любите племянницу? — понимающе спросил Беркович.
— О, ее нельзя не любить! — с воодушевлением воскликнул Кролл. — Не представляю, как она переживет смерть этого парня. Ализа — такая чувствительная натура. Не представляю…
— А ведь он, наверное, не очень хотел пить молоко, — сказал Беркович. — Молодые предпочитают “колу“. Пиво, может быть… Но в спальне ничего другого не было, а вы продолжали говорить, и он не мог вас прервать. Его мучила жажда, а вы говорили: “Да вот же, выпей молоко“… Вы-то, в отличие от других, хорошо разбираетесь в грибах. И в отличие от всех, знаете, что молоко нельзя пить, если съедены ядовитые грибы.
— О чем вы? — с недоумением спросил Кролл, пытаясь привстать.
— Я уверен, — продолжал старший инспектор, — что если произвести обыск здесь, в вашей спальне, то мы найдем пакет, в котором вы хранили поганки. Вряд ли вы его успели выбросить — у вас не было такой возможности. После вчерашнего ужина все оказались в больнице, вы тоже. Вернулись всего несколько часов назад и вниз, как мне сказали, не спускались ни разу. Полицейские еще в доме… Нет, я уверен, оставшиеся поганки должны быть в этой комнате.
Беркович и Кролл долго смотрели друг другу в глаза.
— Ах, — сказал наконец Сэмюэль и опустился на подушку. — Все равно… Она никогда не стала бы моей женой. Мечты старика. Господи, какая глупость!
— И вы потеряли голову от ревности, когда Ализа сказала, что собирается замуж за Амнона.
— За этого тупицу! Я говорил с ним несколько раз — он бездарен! Я никогда бы не взял его в свою фирму!
— Но племяннице вы говорили…
— А что я должен был ей сказать? Ализа была по уши влюблена в этого… Но я никогда…
— Где вы собрали поганки? Вы же не ездили со всеми в лес.
— А, — махнул рукой Кролл, — за оградой этого добра достаточно.
— И оставшись на минуту один в кухне, вы высыпали в кастрюлю содержимое пакета, который принесли с собой, — уверенно сказал Беркович. — А потом ели эту гадость, как и все, обрекая себя на мучения.
— Труднее всего было заставить этого идиота выпить молоко, — пробормотал Кролл. — Он все говорил, что предпочитает “колу”. Но я его убедил…
— А ведь он мог сказать перед смертью, что это вы заставили его выпить молоко, — заметил Беркович.
— Этот дурак? Да он, даже умирая, наверняка не мог понять, что происходит, — презрительно бросил Кролл.
— Вы не будете возражать, если я оформлю наш разговор в виде протокола? — спросил Беркович.
— Как знаете, — буркнул Кролл и отвернулся к стене.
Ему действительно было все равно.
— Может, вы сами покажете, куда спрятали пакет с поганками?
— Ищите, — презрительно отозвался Кролл, не оборачиваясь.
* * *
— Но почему он подал жалобу в полицию? — с недоумением спросил Хутиэли, когда Беркович вернулся в управление. — Лежал бы тихо, никому бы и в голову не пришло… Списали бы все на несчастный случай.
— Хотел перестраховаться, — объяснил Беркович. — Он ведь не знал, что сказал Фридман перед смертью.
— Господи, — вздохнул Хутиэли. — Надо же — влюбиться в собственную племянницу!..
КАПЛЯ УКСУСА
— Борис! — позвал Берковича один из полицейских следователей, когда старший инспектор вошел утром в холл управления и направлялся к лифту. — Хорошо, что я тебя встретил!
— Здравствуй, Давид, — сдержанно отозвался Беркович, пожимая руку плотному невысокому человеку с глазами навыкате. Он почему-то недолюбливал Давида Гросса, хотя почти не сталкивался с ним по службе, да и слышал о нем одни только положительные отзывы. Но бывает так — вроде хороший человек, а говорить с ним не хочется, будто возникает невидимое, но ощутимое поле отталкивания.
— Здравствуй, здравствуй, — сказал Гросс, — ты ведь говоришь по-русски, верно?
— По-русски? — удивился Беркович. — Да, не забыл еще.
— Замечательно! — обрадовался Гросс, будто только что узнал о том, что Беркович репатриировался из России, а не из Южной Африки. — Значит, только ты можешь выяснить, чего она хочет.
— Кто? — насторожился Беркович, поняв, что Гросс, видимо, занимается делом, по которому проходит кто-то из “русских” — свидетелем или, скорее всего, подозреваемым. Старший инспектор не то чтобы не хотел помогать коллегам, испытывавшим трудности в общении с репатриантами, но по возможности избегал попадать в такие ситуации: чаще всего получалось, что заниматься приходилось не простым переводом, но долго и, по сути, бесполезно объяснять подследственным, что никакого зуба на них у следователя нет и выполняют они свою работу добросовестно, а то, что общего языка найти не могут, так надо было иврит учить после приезда, а не на русский авось надеяться…
— Женщина одна, — сказал Гросс. — С утра пришла, сказала, что хочет заявить об убийстве, я битый час понять не могу, почему она решила, что кто-то кого-то убил. Вышел в буфет и встретил тебя, вот удача!
Значит, не подозреваемая и не свидетель, уже лучше. Скорее всего, женщина насмотрелась детективных сериалов, — в последнее время их по российским каналам крутят с утра до ночи, — и мерещатся ей разные ужасы там, где вообще ничего никогда не происходило. Естественно, что бедняга Давид не сумел ее понять.
— Я буду у себя, — сказал Беркович. — Скажи, пусть зайдет.
Женщина оказалась вовсе не пенсионеркой, как решил старший инспектор, и не любительницей сериалов, — на вид ей было лет тридцать пять, и через несколько минут Беркович знал, что живет Ольга Винер с мужем и сыном десяти лет, работает, как многие «русские» женщины, на уборке, в стране два года, иврит не идет, потому она и не смогла убедить того полицейского, хороший он человек, но ничего, видно, не понял, а проблема, из-за которой она решила побеспокоить полицию (специально отпросилась на день с работы, потому что дело безотлагательное), связана с соседом из квартиры напротив.
— Нехороший он человек, — повторяла Ольга. — Нам с мужем он с самого начала не понравился, как только мы переехали. А жена его Ида — замечательная женщина… была. Вчера ее похоронили, да, я вам уже сказала, и это он ее убил, я не знаю как, это дело полиции, но уверена — Ида не своей смертью умерла, что-то он с ней сделал.
— Погодите, — сказал Беркович, взглянув на часы. — Давайте по порядку. Как фамилия соседей?
— Зингеры. Альберт и Ида.
— Сколько им лет?
— Альберту под пятьдесят, Ида моложе лет на пять.
— Дети?
— Нету у них детей. Ида рассказывала — был сын, но умер вскоре после рождения, а больше она не решалась, врачи не советовали, потому что…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
