В Израиль родители Алекса переехали из Йемена в середине пятидесятых годов, дети родились уже на исторической родине. Было трудно, семья сначала бедствовала, отец работал в парниках, мать — на швейной фабрике, поднимались постепенно, но поднялись, в конце-то концов, даже оказались деньги на то, чтобы оплатить любимому сыну обучение в Тель-Авивском университете. Может, тяжелая работа, а может, плохая наследственность подорвали здоровье Моше и Сары, сначала умер отец, не дожив до пятидесяти, а мать отправилась за мужем год спустя — видимо, не выдержав одиночества, хотя при ней были дети: ее любимый сын Алекс и замечательные девочки, которым тогда не исполнилось и десяти лет.
Все эти подробности жизни семейства Кадмон Беркович выпытывал постепенно, не давил, задавал простые наводящие вопросы, на которые отвечала Сильвия, Далия время от времени вставляла слово, вспоминая какую-нибудь запомнившуюся ей по жизни деталь, Алекс же молчал, смотрел на сестер, на полицейского, который зачем-то пришел к ним в дом в столь неурочное время, и все-таки, видимо, еще не очень понимал, как сурово обошлась с ним жизнь, отняв любимую жену.
После смерти родителей Алекс и сестры жили втроем, брат долго не женился — можно было подумать, что сестры заменяли ему других женщин. Год назад он познакомился с Маргалит и полюбил ее. Последовал бурный роман и женитьба, после которой Маргалит переехала к мужу, взяв с собой мать, с которой не могла расстаться, как Алекс не мог расстаться с сестрами.
Беркович не стал углубляться в выяснение, какие дискуссии предшествовали принятию решения поселиться всем вместе. Наверняка без споров не обошлось. Как бы то ни было, четверо женщин и мужчина поселились под одной крышей, и атмосфера постепенно пропитывалась ненавистью.
То, что сестры Алекса возненавидели Маргалит, было понятно и без их признаний — они не способны были сдерживать свои чувства, Сильвия отвечала на вопросы старшего инспектора со всей откровенностью, даже не думая о том, что переходит из разряда свидетелей в разряд подозреваемых, и Далия, вставляя время от времени слово, тоже не скрывала того, что бедная, несчастная Маргалит при жизни не была ни бедной, ни несчастной, а напротив — властной, нетерпимой… И вообще.
— Вы всегда пьете кофе по-турецки? — спросил Беркович, которому в конце концов надоело выслушивать ясные намеки на то, какой плохой женщиной была погибшая, и неприятно было смотреть, как вяло реагировал (если быть точным — то не реагировал вообще) Алекс на неприкрытые обвинения сестер в адрес его жены. Можно было подумать, что не Маргалит, а Далия с Сильвией оказались жертвами преступника…
Обычно они пили растворимый кофе, но вчера Маргалит захотела сделать по-турецки, и Сильвия с Далией, конечно, не согласились, поскольку никогда не соглашались с тем, что предлагала Маргалит. Шошана тоже по-турецки не любила, так что Маргалит приготовила две чашки — себе и мужу. Алексу было решительно все равно, что пить, лишь бы получить напиток из рук любимой жены.
Мышьяк в растворимом кофе был бы ощутим на вкус, преступник вряд ли решился бы на убийство, если бы в тот вечер подавали, как обычно, классическую “Арому“. А крепкий и горький кофе по-турецки представлял прекрасную возможность для совершения преступления. Скорее всего, убийца действовал по наитию — появилась возможность, и он ее не упустил. То есть, не он, конечно, а она — ибо ясно было, что убийцей стала одна из сестер или обе вместе, ведь только они ненавидели погибшую. Шошана тоже испытывала ненависть, но не к дочери, понятно, и не к зятю, а к его сестрам, которых считала — и не без основания — никчемными существами.
Как развивались вчерашние события? Беркович понимал, что если убила кто-то из сестер, то верить их показаниям нельзя, но Шошана подтверждала то, что сказали Сильвия с Далией, а Алекс, немного придя в себя, рассказал то же, что женщины.
Итак, Шошана налила три больших чашки растворимого кофе и поставила посреди журнального столика. Кофе по-турецки для себя и мужа приготовила Маргалит и поставила свою чашку на край журнального столика рядом со своим креслом, а чашку мужа — на низкую тумбочку рядом с угловым диваном. В это время зазвонил телефон в спальне, и Маргалит вышла из салона. Вышла и Шошана, чтобы нарезать и положить в вазочку лимон. Вышел Алекс, чтобы найти какую-то бумагу. Сильвия с Далией тоже на минуту вышли — одной нужно было в туалет, другая проверила, закончила ли стирать стоявшая на техническом балконе стиральная машина.
Минуту-другую в салоне не было никого, и убийца при достаточной сноровке мог бросить в чашку Маргалит щепоть белого порошка. Правда, на кухне была Шошана, а ее трудно было заподозрить в желании убить собственную дочь, но и она, положив лимон, не сразу понесла вазочку в салон, а отправилась в ванную, чтобы помыть руки. В это время Сильвия или Далия, или обе вместе, могли взять из шкафчика баночку с мышьяком…
Все так и могло быть, но чашки оказались тщательно помыты, мышьяк стоял на обычном месте, отпечатков пальцев не нашли никаких, преступник не собирался сознаваться…
И что дальше?
* * *
Вернувшись в управление, Беркович спустился в лабораторию и пересказал свои разговоры эксперту Хану, который собирался в “Абу Кабир“, чтобы присутствовать при вскрытии тела Маргалит.
— Самоубийство вряд ли возможно, — закончил старший инспектор. — У Маргалит не было для этого причин. Да и что это за демонстративное самоубийство при всей компании? И никакого предсмертного письма. А если убийство, то подозревать можно лишь сестер — они ненавидели Маргалит и не скрывают этого.
— Других вариантов нет?
— Мотив был только у сестер. Возможность была у всех. Улик же — никаких. Чашки вымыты, баночка с мышьяком у твоих сотрудников, я заходил к ним, они говорят, что отпечатков пальцев не обнаружено.
— Значит, нужно заставить сестер сказать правду!
— Каким образом? — вздохнул Беркович. — По-моему, единственный человек в этой семье, кто сохранил здравый рассудок — это, как ни странно, Шошана, мать Маргалит. Пожалуй, я с ней еще поговорю… Не думаю, впрочем, что из этого разговора будет толк. Это сильная женщина. Если бы она что-то видела или о чем-то догадывалась, то, несомненно, сказала бы мне при первом разговоре…
Поговорить с Шошаной удалось только на следующий день после похорон. Беркович приехал к Кадмонам, он не хотел вызывать Шошану в управление. Алекс сидел шиву и был похож на привидение с всклокоченными волосами. Сестры смотрели на старшего инспектора с ужасом, и он не мог поверить, что они при всей своей ненависти могли задумать преступление и в считанные минуты исполнить задуманное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
