Как-то утром мать заболела и не встала с постели, а через неделю ее похоронили. Отец запил. Бывало, он целыми неделями не замечал сына. Мальчик голодал. Иногда его подкармливала сестра, воровато принося еду, утаенную от зоркого глаза злой свекрови.
Через полгода после смерти матери отца нашли мертвым на берегу Итиля. Напившись в очередной раз, он свернул себе шею.
Сестра послала весточку о смерти отца богатому деду-еврею, но ответа не получила. Ей пришлось взять брата в дом мужа. Унижений и обид в чужом доме Заккай натерпелся сполна и запомнил их навсегда. Они и сейчас, спустя годы, дают о себе знать по ночам, когда он просыпается в холодном поту, чувствуя, как неистово стучит сердце от тяжелого сна.
Однажды у дома сестры остановились ухоженные лошади. Из повозки вышла дородная молодая женщина. Ее тут же окружила любопытная детвора, с восхищением разглядывая богатый наряд. Незнакомка, брезгливо оглядевшись по сторонам, спросила:
– Здесь живет сын еврея и хазарки, дочери рыбака?
Заккай вышел вперед. Женщина, всем на удивление, расплакалась, увидев его, обняла, расцеловала в обе щеки.
Из дома выскочила сестра, испачканная сажей. Она дохаживала последний месяц беременности, но в семье мужа ее не щадили, заставляя выполнять наравне с другими женами и тяжелую работу. Она как раз чистила котлы, когда ей сообщили, что ее брата увозит чужая богатая женщина.
На вопрос сестры незнакомка поведала, что приходится родной сестрой их отцу. Она любила брата, но отец настолько был сердит на сына, что и слышать ничего не хотел о внуках-язычниках, оставшихся сиротами. Она же перечить отцу не смела, пока ее не выдали замуж за мытника. Прежде чем отправиться к мужу в Саркел, она, без ведома отца, заехала за племянником, решив забрать его к себе.
Заккай и по сей день благодарен тетке, вызволившей его из нищеты. В доме мытника он легко и быстро прижился. Принял иудаизм, получил новое имя, обучился военному делу. Едва он возмужал, его поставили управителем в усадьбе.
Его сестра родила четверых сынов и двух дочерей, пережила мужа, двух его жен и свекровь, и сейчас вполне благополучно жила с младшим братом покойного мужа.
Во всех своих ранних бедах Заккай обвинял мать. Это она, грешная язычница, соблазнила отца, и он не устоял, поддался ее любовным чарам, не думая о будущем детей. Да еврейская женщина разве позволила бы себе переспать с мужчиной до брака? Разумеется, нет! Их целомудренность известна всему миру. Только язычницы не знают ни стыда, ни совести и не заботятся о девичьей чести.
Белава красива и, как всякая язычница, умеет привораживать, давая мужчине наслаждение, после которого он на других женщин и глядеть не хочет. Но решись сейчас Заккай жениться на ней, какой у них брак получился бы? Он – бедный еврей. Она – безродная рабыня. Что ждет их в будущем? Нищета. А их детям каково будет? Ведь только дети евреек считаются полноправными иудеями.
Нет, Заккай уже пережил и безродность, и нищету, и голод. Остаток жизни он хотел бы провести без потрясений.
Белаве снился Веселин. И во сне, как наяву, она ощущала тепло его рук. Сердце наполнялось щемящим счастьем от поцелуев и объятий. Невесомое тело парило в облаках блаженства.
В мучительно сладкий сон ворвался скрип двери. В замутненное сознание прокрался страх, опутывая его тугими сетями, мешая дышать и прогоняя сон. Белава проснулась и взвизгнула от испуга: над ней кто-то склонился.
– Тихо! Перебудишь всех! – раздался недовольный голос мытника, и в тот же миг тяжелая туша навалилась на нее.
Кислый запах пота ударил в нос. Белава с отвращением отвернулась. Но мужчина не заметил ее неприязни, в нетерпении разорвал на ней рубаху, захватил толстыми губами сосок груди, жадно втянул его в рот и принялся сосредоточенно сосать, причмокивая и постанывая от удовольствия. Изредка он покусывал сосок, причиняя боль, и женщина стискивала зубы, чтобы не стонать.
Мытник насытился, освободил от нижнего белья свою напрягшуюся твердую плоть, захрипел и со всего маха вошел в сухое женское лоно. Белава дернулась, вскрикнула от боли. Крупные слезы не удержались в глазах, покатились по щекам.
Жирная туша мужчины прыгала и крякала на безвольной обмякшей женщине, обильно поливая ее липким потом. Наконец, удовлетворенный, мытник скатился с нее, прилег рядом.
– Холодно тут у тебя, – поежился он.
«Зачем я так долго тянула и не перебралась в общую избу?» Белава попыталась поправить разорванные куски рубахи, чтобы этими жалкими лохмотьями прикрыть себя, но тщетно.
– Ничего, – продолжил мытник, – утром велю поменять печь и утеплить стены и крышу.
Белава осталась безучастной к его словам. Он приподнялся на локте, сердито спросил:
– Ну, чего ты молчишь?
Женщина посмотрела на него. В ее глазах мытник увидел немой упрек и почувствовал угрызения совести. Вернее, он давно сам себе был противен, считая, что попал под греховные женские чары, но сдерживать себя долее не имел сил. Женщина заколдовала его – это ясно. Он постоянно думал о ней. Сегодня подошел предел, после которого наступает полное безразличие к тому, как его поступок оценят другие. Мытник принял окончательное решение.
– Ты же сама спрашивала, здоров ли я? А как это узнать, не проверив? Вот ты и должна мне помочь: у тебя ведь есть дочь.
Сама напросилась, и винить некого. Белава проглотила ком в горле, вытерла ладонью мокрые глаза.
Мытник склонился над нею, сжал ладонями мягкие груди, залюбовался совершенным, распростертым перед ним телом. И эта изумительная красота принадлежит ему! Белава полностью в его власти. Впервые мытник осознал, что означает безраздельно владеть человеком. Он имеет право поступать с этой женщиной так, как ему заблагорассудится. Никто не посмеет осуждать его, а тем более воспрепятствовать наслаждаться ею.
– Ты прекрасна. Ты и мертвого возбудишь своим телом. Смотри, я готов любить тебя снова…
– О, нет…
Слабый стон услышан не был. Мытник навалился на женское тело, сдавливая груди и живот. Белава смирилась, мучительно преодолевая отвращение. Она попыталась представить вместо хозяина ласкового Веселина или хотя бы сурового Заккая, но перед глазами, как живой, стоял постылый старый покойный муж, про которого она давно и думать забыла. Он глумливо тряс седой бородой, насмехаясь и злорадствуя.
Еще до рассвета мытник покинул Белаву, в изнеможении распластавшуюся на пропахших потом, мокрых шкурах. После его ухода она немного полежала, думая о своей безысходной рабской доле. Вот о чем говорила Недвига, предостерегая ее.
Заплакал ребенок. Белава нехотя поднялась, скинула с себя разорванную рубаху, достала дочь из колыбели, прижала к груди.
