Женщина твердила себе, что не позволит отныне Заккаю пользоваться ею, но всякий раз, едва он касался ее, теряла самообладание и желала плотской любви с таким жгучим вожделением, что забывала обо всем, не чувствуя ни угрызений совести, ни стыда, ни гордости. А после быстрого совокупления они поправляли на себе одежды и шли в крепость, точно не было сейчас между ними близости, будто не горели тела обжигающим огнем страсти. Белава вновь переживала свое моральное падение, но понимала, что не хочет прерывать эти отношения – ни к чему не обязывающие, дающие ей простое женское удовольствие.
Летние месяцы пронеслись незаметно. Неожиданно за теплыми днями прокралась в Саркел осень, принесла с собой ветры и промозглый холод. Мелкий нудный дождик моросил несколько дней подряд, навевая скуку, превращая жизнь в унылую серость.
Белава оттянула ворот рубахи, оголила одну грудь, приложила к ней дочь. Девочка зачмокала, сжимая розовыми деснами коричневый сосок. Белава закрыла глаза, ощущая, как теплое блаженство заливает ее полузамерзшее тело.
В углу стояла небольшая печка, старая, но дающая кое-какое тепло, и, пока ее клетушка не промерзнет насквозь, Белава покидать ее не торопилась.
С наступлением холодов все рабы перебрались в одну отапливаемую избу и без дела не высовывались на улицу. В избе для рабов царили шум, духота и теснота. Рабы спали вповалку на полу и часто ругались между собой, если кто-нибудь не соблюдал очередность в уборке или растопке печи. И ссорились просто потому, что в переполненном замкнутом помещении трудно сохранять благодушное настроение. Бурные склоки нередко переходили в потасовки, и тогда невозмутимый Заккай усмирял всех плетью, не разбирая правых и виноватых. Под горячую руку доставалось даже поварихе Буде, хотя она уже открыто считала себя его любимой женщиной.
Белава и представить себе не могла, как станет жить с ребенком вместе с рабами, среди гвалта и в тесноте. Да и Заккай стал чаще посещать ее ночами. А будет ли он благосклонен к ней там? Неизвестно.
Девочка насытилась и откинулась от соска, блаженно улыбаясь. Белава положила ее в колыбель, накрыла теплым мехом, поправила на себе рубаху, завязала ворот. Убедившись, что ребенок задремал, вышла из клети и направилась в хозяйский дом.
Войдя в него, Белава заспешила к лестнице, но столкнулась в узком проходе с мытником, вздрогнула от неожиданности, отпрянула назад. Она часто приходила к госпоже, но его здесь еще ни разу не встречала.
– Что ты тут делаешь? – спросил мытник, удивившись: доступ в хозяйские покои был разрешен только избранным рабам.
– Иду к госпоже.
– Зачем?
– Я каждый день ношу ей целебное питье.
– Разве моя жена больна? – пронзительные глаза мытника посмотрели на рабыню с неприкрытым любопытством.
– Смертельной болезни у госпожи нет, но она мучается из-за отсутствия детей, поэтому появились незначительные недомогания.
– Почему же у нее нет детей?
Мытник знал, что внятного ответа не услышит, – на все воля Бога, – но напоминание о детях разбередило незаживавшую душевную рану, поэтому вопрос вырвался непроизвольно. К его удивлению, Белава ответила, движимая обидой за весь женский род, – мужчины всегда во всем винят только их.
– Для того чтобы появились дети, нужны двое: мужчина и женщина. Несправедливо думать, что бесплодие – болезнь женская. Здоров ли ты, мой господин?
Сначала мытник растерялся, никак не ожидая от рабыни прямых, граничащих с наглостью, слов. Затем побагровел от гнева.
– Да как ты смеешь?!
Уже поднялась рука ударить женщину, но врожденное благоразумие взяло верх. Она всего лишь рабыня. Надо было давным-давно продать ее – и дело с концом. Завтра же он выставит ее на рынке, обнажив все ее женские прелести, и с удовольствием посмотрит, как быстро слетит с нее спесь под взглядами покупателей.
– Ступай, – произнес мытник сердито, хотел пройти мимо, но заметил мокрое молочное пятно на груди женщины.
Горячая волна возбуждения накатила на него. Мучительно захотелось разорвать ворот рубахи, впиться в сосок, вспомнить вкус грудного молока. Неимоверным усилием воли мытник оторвал взгляд от манящего холмика и посторонился, пропуская женщину к лестнице.
Белава поднялась наверх, но у покоев госпожи остановилась перевести дух. Она далеко не наивная девочка. Мужское желание не приводит ее в недоумение. Сердце тревожно заныло: неужели стойкий хозяин воспылал к ней вожделением?
Едва мытник и рабыня разошлись, из скрытой ниши вышел Заккай и задумчиво побрел во двор. В разговоре, тайным свидетелем которого он оказался, ничего вроде двусмысленного или предосудительного не было, но что-то все равно настораживало. Хозяин вел себя неуверенно, и в воздухе витало какое-то напряжение.
Заккай вздохнул. Белава всю душу ему уже вымотала, но он терпел, не поддаваясь ее чарам. Он даже старался реже посещать ее, чтобы заглушить в себе страсть, но это ему удавалось с трудом. А все потому, что боялся: женщина возьмет над ним верх и погубит его, как когда-то мать погубила его отца, влюбив в себя, и тем самым обрекла своих детей на жалкое существование.
Заккай родился на восточной окраине Итиля, где в ветхих лачугах и землянках ютились бедняки. Пока был жив дед – отец матери, – жизнь была вполне сносной. Отец Заккая и дед рыбачили на старой лодке, а мать продавала рыбу на столичном базаре.
Именно на базаре мать Заккая когда-то познакомилась с его отцом, молодым евреем, пленившимся красотой юной хазарки. Любовь расцвела белой вишней, принеся скороспелый плод, но богатые родители парня не захотели признать невестку-язычницу и потребовали, чтобы сын отказался от нее. Поскольку жизнь с любимой женщиной казалась намного привлекательней, чем мрачные стены богатого дома, сын без сожаления покинул родных, услышав вдогонку отцовское проклятие.
Заккай и его старшая сестра никогда не жили в довольстве и достатке, носили залатанную одежду с родительских плеч, а из еды в изобилии видели только рыбу. Но раннее детство запомнилось Заккаю как самое лучшее время его жизни, потому что были живы родители.
Однажды отец и дед отправились в море, а назад вернулся лишь отец, да и то вплавь. Дед исчез в морской пучине вместе с лодкой. Отцу чудом удалось спастись.
В семье наступили тяжелые дни. Сбережений на новую лодку не было. Найти другую работу отец не смог.
Мать стала ходить по людям, перебиваясь редкими заработками, которых едва хватало на пропитание. Старшую сестру в тринадцать лет пришлось отдать третьей женой немолодому хазарину.
Как-то утром мать заболела и не встала с постели, а через неделю ее похоронили. Отец запил. Бывало, он целыми неделями не замечал сына. Мальчик голодал. Иногда его подкармливала сестра, воровато принося еду, утаенную от зоркого глаза злой свекрови.
