когда дело касалось Лары Брукс.
Он изучал почти два столетия воспоминаний, лица сотен других женщин. Ронин встречал много привлекательных людей, и только одно по настоящему объединяло их — все они несли на себе какой-то отпечаток, оставленный суровостью мира. Обычно это был тусклый блеск в их глазах. И было так много синтов; воплощения физического совершенства, обладающих точной симметрией в чертах лица и идеализированными пропорциями.
Он видел волосы и глаза почти того же оттенка, что у Лары. Кожа такая же бледная и кремовая. Он видел гибкие ноги и упругую грудь, пышные бедра и изящные ступни. Видел так много тел, которые должны были быть более привлекательными, так много лиц с более полными губами, или более четко очерченными скулами, или более густыми ресницами.
Что было такого в этой женщине, что так сильно привлекло его?
Ронин протянул руку и приподнял прядь ее волос, пропуская ее между пальцами.
Его сущность не сводилась к одной лишь оптике, так же как и её нельзя было определить только глазами. Он не был лишь набором приводных механизмов, как она не ограничивалась своими мышцами. Оба представляли собой совокупность своих частей, но в то же время были чем-то большим, независимым от них. Его процессоры не в силах были полностью осознать это понятие — какая бы логика ни побуждала его к действию, она была бессильна объяснить это явление. Однако в этом заключалась истина.
Ее глаза соблазняли его искрой жизни, которую они несли. Ее губы требовали его внимания каждый раз, когда они плавно менялись в соответствии с ее эмоциями. Движения ее конечностей были собственным языком: абстрактным, таинственным и неумолимо притягательным. Ее юмор, хотя иногда и был за пределами его понимания, придавал ее присутствию неземное звучание. И ее сила воли, крепкая, как сталь, вызывала скорее восхищение, чем разочарование.
Она существовала в этом мире, была измотана им, но никогда не сдавалась. Вместо этого она вздернула подбородок, продемонстрировала свои шрамы и двинулась дальше. Никогда не позволявшая угаснуть огню надежды внутри себя. Это была ее жизненная сила, все, что было ею.
Он не смог устоять.
Ее глаза затрепетали под закрытыми веками. «Во сне», — подсказало ему далекое воспоминание.
Ближе всего он мог работать с симуляторами, которые редко включали визуальные или звуковые компоненты. В глубине души все сводилось к числам — вероятности и сложным расчетам, основанным на множестве данных, холодному математическому взгляду на то, что может быть, а может и не быть. Он мог брать существующие компоненты из своей памяти — образы и звуки — и объединять их во что-то другое, даже слегка изменять их, но не создавать что-то действительно новое.
Одни только танцы Лары были доказательством того, что она могла творить по своему желанию.
Ронин легонько провел кончиком пальца по ее руке, от плеча до локтя. Она пошевелилась, перекатываясь на спину с легкой улыбкой на губах, но не проснулась. Было ли выражение ее лица реакцией на его прикосновение? Узнала ли она его, даже во сне?
Если бы он разбудил ее и предложил секс, он сомневался, что она стала бы сопротивляться, несмотря на свою усталость. Его взгляд скользнул вниз, от ее подбородка к линиям шеи, по ключице и к нежным изгибам ее грудей. Если бы он взял в рот ее сосок и поласкал его языком, как бы она отреагировала?
Его внимание переместилось на короткие рыжие волосы между ее ног. Что, если он прикоснется к ней ртом?
За годы, прошедшие с момента его реактивации, Ронин спаривался крайне редко. В этом было удовольствие. Жажда. И дважды он пересекался с Белой пустотой. Никогда не более чем на секунду или две, но это происходило. Прекращение всех процессов, всех вводимых данных, за исключением интенсивного, мимолетного взрыва удовлетворения.
То, как тело Лары обвилось вокруг него, жадно принимало его внутрь, каждое ее движение — она посылала через него электрические волны. Лара привела его в Белую пустоту, перекинула через порог и оставила дрейфовать, осознавая только ощущение своего тела и ошеломляющее наслаждение, которое она ему дарила.
Не было ни комнаты, ни кровати, ни звуков, кроме ее — ее стонов, ее сердцебиения, ее прерывистого дыхания. Ни Военачальника, ни Шайенна, ни Пыли. Только это Белое пространство, эта пустота, которая должна быть заполнена ею.
Он потерял почти десять секунд, когда его функции вернулись в норму.
Его член снова напрягся. Почему бы не разбудить ее? Время было. Время чтобы отдохнуть, как нужно, время, чтобы составить планы. Она отдалась ему, и он растворился в ней; их совокупление заставило его желать большего.
Она только что потеряла свою сестру.
Образы Табиты вышли на первый план. Каким-то образом он удержался от того, чтобы наложить лицо Лары на тело ее сестры. Ее жизнь могла оборваться в одно мгновение…
Лара отдалась ему ради утешения. Чтобы отвлечься от своей боли, пока их тела были переплетены.
Он не мог заставить себя разбудить ее. Не мог быть таким эгоистом.
Ронин убрал руку, положив ее поверх одеяла между ними. Его желание к ней не уменьшилось, но то, что они сделали, не было признаком более глубокой эмоциональной связи; она нуждалась, и он обеспечил ее утешением. Не было никакой гарантии, что она захочет его снова. Не было гарантии, что она не пожалеет об этом, когда проснется.
Он был один так долго, что это не должно было иметь значения. В конечном счете, ее чувства к нему были не важны. Не так ли? Почему мысль о том, что она отвергнет его, была такой тревожной? Почему он жаждал большего?
Он сел, оптика потеряла фокусировку, когда его процессоры обратились внутрь.
Что, если она была права? Что, если боты не были по-настоящему живыми? То, что он чувствовал, когда был с ней, независимо от того, чем они занимались, — неужели так всегда чувствовали себя люди? Эти эмоции не могли быть единственным критерием жизни…
Так почему же его существование до появления Лары казалось таким приглушенным по сравнению с этим?
Это… о том, что ты испытываешь в это время, понимаешь? О радости, которую ты находишь…
Кровать скрипнула, и одеяло зашуршало. Он перевел оптику на Лару. Она лежала на боку, подтянув колени. Одна ее рука была вытянута, пальцы находились всего в нескольких дюймах от его бедра, как будто она тянулась к тому месту, где он был мгновение назад.
Он выскользнул из кровати и открыл сундук ровно настолько, чтобы вытащить одно из запасных одеял, лежавших внутри,
