кафедру, немного наклонился вперед, подобно фехтовальщику, и начал с металлом в голосе: «Высокий Суд! Обвиняемый Хауэр…»
Тезисы следовали один за другим, краткие и резкие, несокрушимые в своей логике. Он повторил все мотивы прокурора, один за другим, казалось, он следует его аргументации, казалось, он не защищает, а обвиняет, в зале стало тихо, присяжные подняли головы – но вдруг, одним виртуозным выпадом, он все перевернул, процитировал статью о подкупе и четырьмя жесткими вопросительными фразами высветил ее двузначность, чтобы затем, стремительно и неопровержимо, представить оправдательный материал, который теперь оказал совершенно новое воздействие.
Он постоял перед домом, где жил. Потом стал подниматься по лестнице – все нерешительнее, все медленнее.
– Моя жена уже пришла? – спросил он у заспанной девушки, открывшей ему дверь.
– Четверть часа назад.
– Спасибо. – Гольдбах прошел по коридору в свою комнату – узкую, с маленьким окном во двор. Он причесался, потом постучал в дверь смежной комнаты.
– Да…
Жена сидела перед зеркалом и внимательно рассматривала свое лицо. Она не обернулась.
– Ну что? – спросила она.
– Как идут дела, Лена?
– Как могут идти дела при такой жизни? Плохо! Зачем ты, собственно, об этом спрашиваешь? – Женщина разглядывала свои веки.
– Ты уходила? Где ты была?
– В одном месте. Я же не могу по целым дням сидеть здесь и пялиться на эти стены.
– Ты и не должна этого делать. Я бываю только рад, когда у тебя находится развлечение.
– Ну вот и хорошо.
Женщина начала медленно и старательно втирать в кожу крем. Она разговаривала с Гольдбахом как с бревном – без всякого возмущения, с чудовищным безразличием. Он стоял в дверях и смотрел на нее – погибая от голода по доброму слову. У нее была чистая, без единого пятнышка, розовая кожа, мерцавшая в свете лампы. Ее тело было пышным и мягким.
– Нашел что-нибудь? – спросила она.
Гольдбах поник.
– Ты же знаешь, Лена… у меня еще нет разрешения на работу. Я заходил к коллеге Хепфнеру; он тоже ничего не может сделать. Все это длится так ужасно долго…
– Да, это длится уже слишком долго.
– Я делаю что могу, Лена.
– Да, я знаю. Я устала.
– Я сейчас уйду. Покойной ночи.
Гольдбах закрыл дверь. Он не знал, что ему делать. Ворваться силой и умолять, молить ее, чтоб она поняла, чтобы спала с ним, хотя бы одну ночь… или не стоит? Он бессильно сжал кулаки. Избить, подумал он, вколотить в это розовое мясо все унижение и стыд, хоть раз дать себе волю, разъяриться, расколошматить вдребезги всю комнату и бить, бить, чтобы этот равнодушный высокомерный рот заорал и завизжал и мягкое тело стало извиваться на полу от боли.
Он дрожал и прислушивался. Карбатке, или нет, Карбутке была фамилия того человека; приземистый такой парень с заросшим лбом и лицом, какое профаны в уголовных делах называют физиономией убийцы. Трудно было как раз для него добиваться оправдания, доказывать, что он действовал в состоянии аффекта. Парень выбил своей девушке зубы, сломал руку, глубоко разорвал губу; под глазами у нее еще во время судебного разбирательства держались синяки, так она была избита; и, несмотря на это, она с собачьей преданностью цеплялась за это грубое животное, за этого парня, – может быть, даже именно поэтому. Оправдательный приговор был большим успехом психологически тонкой, мастерской защиты. Гольдбаха тогда поздравлял коллега Кон Третий.
Гольдбах опустил руки. Он смотрел на груду дешевых галстуков из искусственного шелка, лежащих на столе. Да, тогда, в комнате адвокатов, он весьма остроумно доказывал коллегам, что любовь женщины стремится обрести хозяина и повелителя; тогда он зарабатывал шестьдесят тысяч марок в год и дарил Лене украшения, выручку от продажи которых она тратит теперь на себя.
Он прислушался, как она ложится в постель. Он делал это каждый вечер и презирал себя за это, но не мог удержаться. Его щеки покрылись пятнами, когда он услышал скрип пружин. Он стиснул зубы, подошел к зеркалу и долго смотрел на себя. Потом взял стул и поставил его на середину комнаты.
– Допустим, в девятом ряду третья женщина спрятала в туфлю ключ, – пробормотал он. Потом тщательно отмерил девять коротких шагов до стула, моргнул правым глазом, провел тремя пальцами по лбу и выставил вперед левую ногу… еще дальше… теперь он был абсолютно сосредоточен, он видел, как ищет ключ Штайнер, и все дальше вперед выставлял ногу.
В красноватом свете лампочки жалко колебалась на стене его скрюченная тень.
– Что-то поделывает наш малыш, Лило? – спрашивал в это время Штайнер. – Богу известно, не только из-за этого придурка Гольдбаха… я в самом деле часто скучаю без него!
XIII
Керн и Рут были в Берне. Они жили в пансионе «Иммергрюн». Пансион упоминался в списке Биндера. Там можно было оставаться два дня, не обращаясь за пропиской в полицию.
На второй день поздно вечером в номер Керна постучали. Он уже разделся и собрался ложиться в постель. Какой-то момент он подождал, не двигаясь с места. Стук повторился. Бесшумно, босиком он пробежал к окну. Окно было слишком высоким, чтобы из него выпрыгнуть, но не было и дождевого желоба, чтобы по нему залезть на крышу. Он медленно вернулся и открыл дверь.
За дверью стоял мужчина лет тридцати. Он был на голову выше Керна, с круглым лицом, водянисто-голубыми глазами и светло-русыми, кудрявыми волосами, в руках он держал велюровую шляпу и нервно мял ее поля.
– Простите, – сказал он, – я такой же эмигрант, как вы…
Керну показалось, что за спиной у него вдруг выросли крылья. «Спасен! – думал он. – Это не полиция!»
– Я оказался в большом затруднении, – продолжал мужчина. – Меня зовут Биндинг. Рихард Биндинг. Я здесь по пути в Цюрих, и у меня нет ни сантима, чтобы где-нибудь переночевать. Я не хочу просить у вас денег. Я только хотел спросить, нельзя ли мне поспать здесь у вас на полу.
Керн посмотрел на него.
– Здесь? – спросил он. – В этом номере? На полу?
– Да. Я привык, и я вам ничуть не помешаю. Я уже три ночи в дороге. Вы знаете, каково это – спать на скамейках в вечном страхе перед полицией. Тут бываешь рад даже нескольким часам безопасности.
– Я знаю. Но вы поглядите на эту комнату! Здесь же нигде нет места, чтобы вы могли вытянуться во весь рост. Где же вы тут хотите спать?
– Это ничего! – живо отозвался Биндинг. – Я помещусь! Хотя бы в углу! Я могу спать сидя, опираясь о шкаф. Очень хорошо получается! Когда есть немного покоя, наш брат
