именно в момент «контакта» рюмки и небритого рта наша тётка-риелтор, с энтузиазмом матёрого экскурсовода, показала рукой в его сторону:
— Видите? Шикарный вид!
Застигнутый врасплох сосед от обрушившегося на него внимания и неожиданности поперхнулся. Водка пошла не туда, он закашлялся, замахал свободной рукой, как будто отгонял надоедливую мошкару, сделал волевое усилие и всё-таки проглотил водку, глаза его прослезились, он бросил на меня укоризненный взгляд и, не говоря ни слова, встал и исчез в недрах своей квартиры.
— В общем, — сказала Василиса, стоявшая в дверях и наблюдавшая эту сцену с невозмутимостью египетского сфинкса, — Спасибо. Отличный вид, состояние, расположение… Мы, безусловно, берём. На три дня.
Она обратилась ко мне.
— Вадим, заплатишь?
Я вздохнул и достал наличку. Тётка назвала сумму — двенадцать тысяч семьсот за три ночи, плюс залог пять тысяч.
Я не видел смысла комментировать расценки. В моих правилах либо принимать предложенные условия, либо отказываться, поэтому, раз уж Василису не пугала обстановка, то и я потерплю.
Расплатившись с риелтором и подписав несколько документов, получив ключи и пароль от вай-фая, я проводил её и запер дверь.
Удостоверившись, что женщина спустилась по лестнице, я наконец-то высказал всё, что так долго держал в себе.
— Конские цены! — сказал я, — Особенно залог. За что тут залог?
— За обстановку в квартире, — пояснила Василиса, исчезая в направлении кухни. — Сохранность предметов интерьера.
— За эту рухлядь? — наконец, выдавил я.
— Это винтаж! — парировала Василиса.
Сверху послышался какой-то странный топот, словно над нами жил любитель пони, одна из которых проживала прямо в его квартире.
— Хлам и старьё! — настаивал я.
— Антиквариат, который дышит эпохой! — не сдавалась Василиса, чем-то гремя на кухне.
— Этим вещам давно пора на свалку, — предположил я, опускаясь на диван, который жалобно скрипнул. — Что здесь ещё можно сломать? Всё уже сломано до нас.
Василиса беззаботно засмеялась.
Дождь за окном внезапно закончился. Чёрт. Какие перемены погоды, твою дивизию… После встречи с сербом Милошом я был почти уверен, что у резких смен погоды в Санкт-Петербурге было исключительно мистическое объяснение.
Глава 19
Поэзия Северной столицы
Дождь закончился, вместо него на сцене появился ветер.
Мы вышли из дома.
Ветер гнал по Большой Морской влагу, пахнущую заливом и мокрым питерским гранитом. Прохожих он не огорчал: люди радовались, что дождь, наконец стих, беззаботно обходили лужи и поглядывали наверх. Небо, впрочем, перемен не предвещало — всё тот же суровый свинец и пятьдесят оттенков серого.
Василиса шла рядом, погружённая в свои мысли. Она не говорила ничего с тех пор, как мы вышли из квартиры, и я не нарушал молчания. В Петербурге вообще можно идти молча, просто шагать и рассматривать старинные фасады и исторические здания.
Возле Исаакиевского собора всегда толпа, даже в такую хмарь. Туристы заполнили тротуары: кто-то ловит ракурс в объектив телефона, кто-то пытается сориентироваться по картам в навигаторе. Мы не планировали заходить внутрь, но решили хотя бы пройти рядом со входом, полюбоваться историческим зданием.
Тут было классовое деление — мокрые люди и сухие, то есть те, кто дождь переждал под крышей. Сухие были заметно более весёлыми, им было теплее, а значит, они могли с бо́льшим комфортом наслаждаться красотами или идти по своим делам.
Среди «сухих» выделялись несколько ярких исторических фигур.
— Ну, надо же, — негромко произнёс я. Хотелось обратить внимание Василисы на одного колоритного персонажа, но без неприличного тыканья пальцем, за полдня в Питере я уже начал усваивать местные манеры.
Человек, привлёкший моё внимание, стоял у колонны, заложив руку за борт сюртука и чуть откинув голову. Кудри, бакенбарды, цилиндр, который он критически осматривал на предмет дождевых капель, всё по канону. Настоящее «наше всё». Несмотря на внешние расхождения с оригиналом, он настолько вжился в роль, что мысленно я сразу окрестил его Пушкиным.
Правда, этот Александр Сергеевич был повыше ростом и держался без дворянской возвышенности и поэтической лёгкости. Зато он источал железобетонную уверенность человека, который точно знает: его здесь ждут, любят и неплохо за это платят.
Это был Пушкин, прибавивший десяток килограммов, слегка поредевший кудрями, но обрётший статус живого монумента, абсолютного и непререкаемого классика.
Иными словами, это был Пушкин, намертво вмурованный в город и уверенный в своём величии куда больше, чем его вечно сомневающийся и гонимый современниками оригинал.
По всему было видно, что о деньгах он тоже не тревожится. В его спокойном взгляде не читалось суеты и хищной хватки, свойственных ряженым в туристических местах. Он не зазывал прохожих и не торговался за кадр. Он просто с достоинством дефилировал и благосклонно улыбался.
К нему подошли девушки, он с удовольствием им попозировал и прочёл какое-то стихотворение классика, что-то о любви, что заставило их звонко засмеяться и уйти в недра Исаакия.
Следом подошла группа японцев — четверо мужчин в одинаковых пуховиках и женщина в ярко-красном пальто, которое горело на фоне серого неба, как сигнальный флаг. Они переговаривались, тыкали в него телефонами, явно узнавая, но не решаясь подойти первыми.
— Can I take a photo? — спросила женщина на английском с чудовищным акцентом.
Лжепоэт расплылся в улыбке, кивнул и величественно приосанился. Едва японцы выстроились рядом, он замер в фирменной позе — вполоборота, картинно подняв правую руку. Туристы облепили его со всех сторон, как цыплята курицу-мать, тут-то и выяснилось, что современный петербургский Пушкин на голову выше своих азиатских поклонников. Классик терпеливо позировал для пяти снимков, а потом ещё три, пока фотограф поменялся местами с женщиной в пальто.
— А стихи? — спросил он, когда увидел, что японская делегация собирается уйти. — Как же без стихов?
Японцы замерли, а «ряженый» поднял бровь, улыбнулся шире и начал. Голос у него оказался хороший — негромкий, но чистый, мощный.
— Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит,
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.
Японцы слушали, не понимая ни слова. Но что-то в интонации, в том, как он чуть замедлялся на последней строке, заставило их замолчать и весьма впечатлиться. Женщина прижала руки к груди.
Когда он закончил, они захлопали. Но это были не те привычные, вежливые аплодисменты, что звучат на концертах по традиции. Их реакция была по-настоящему
