очень трудный участок для работы Инквизиции. Там невероятно много двоедушников и не все из них адекватные. По большей части профилактика там вообще не ведётся. Но я сообщение передам. С вами свяжется мой коллега, который занимается городом и областью.
— Спасибо, — Василиса тут же сбросила вызов и убрала телефон, даже не прощаясь.
Мы пересекли Мойку. Я невольно задержал взгляд на воде — она здесь была ещё темнее, чем в канале, зато как-то поживее.
Исаакиевская площадь открылась перед нами серым камнем, мокрым асфальтом, гранитным памятника Николаю Первому. Конь, всадник, барельефы — всё это было внушительным, тяжёлым, имперским. Тут жила история, прошлое, это монументальные постройки, и это вечное напоминание, что этот город был столицей империи две сотни лет. И лет непростых.
…
Навигатор вывел нас на Большую Морскую. Здесь стало заметно теснее: высокие дома сжали поток машин и людей с обеих сторон. Впрочем, из-за этой тесноты ритм толпы стал немного спокойнее.
Василиса уверенно шла к одной из арок, сверившись с телефоном.
— Это должно быть здесь, — сказала она не оборачиваясь. — Наше вре́менное жилище.
Двор-колодец встретил нас запахом живого мха и мокрого кирпича.
В Питере я бывал нечасто, но эти дворы-колодцы — его подлинная визитная карточка. Сто́ит зайти в подворотню, как оказываешься в каменном мешке: обшарпанные козырьки над парадными, ряды мусорных баков и прямоугольники окон, в которых даже днём вынужден гореть свет. Каменные стены будто давили, сжимаясь вокруг, а небо превращалось в прямоугольный лоскут прямо над макушкой.
Мы зашли в одну из дверей и оказались в недрах дома.
Лестница — широкая, но безмерно обшарпанная, с облупившейся краской на перилах, с выщербленными ступенями. Я огляделся.
— Подъезды тут, конечно, убитые в хлам.
С лестничного пролёта спускался человек. Типичный интеллигент, из тех, кого любили изображать на карикатурах в «Крокодиле»: трость, очки в тонкой оправе и шарф, явно намотанный не по погоде. Однако он держался с таким достоинством, что сразу становилось ясно — перед тобой как минимум граф в шестом колене и обладатель двух докторских степеней. Да и его домашняя библиотека вряд ли поместилась бы в кузов бортового КАМАЗа.
Он услышал мои слова и притормозил. На его лице проступила лёгкая обида, смешанная с почти религиозным долгом меня «поправить».
— Это в вашей Москве — подъезды, — произнёс он вежливо, но наставительно, поправляя очки. — А в Санкт-Петербурге у нас — парадные.
— Я с Кубани, — ответил я максимально миролюбиво (спорить с человеком, в котором графа и доктора наук больше, чем во мне самом, было явно не по масти). — У нас там вообще никаких подъездов нет. Живём в землянках, топим кизяком.
Интеллигент замер, пытаясь понять, серьёзно я говорю или издеваюсь.
— Заходим в землянку, лучину огнивом разжигаем, так и живём. А ваши парадные, — добавил я, прежде чем он успел ответить, — Смею заметить, они далеко не всегда такие уж и парадные, даже по нашим крестьянским меркам. Слову не соответствуют.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Василиса уже взяла меня под локоть. Её пальцы были твёрдыми, и в этом жесте читалось не столько «не надо», сколько «хватит, не позорь меня».
— Пойдём, — прорычала она, увлекая меня вверх по лестнице.
Четвёртый этаж. Квартира с номером «50». Старая, иссечённая трещинами дверь с облупившейся краской, слои которой проступали из-под сколов, будто годичные кольца векового дуба. Царапины, щербины, мелкие нечитаемые надписи — эта дверь сама по себе казалась археологической находкой.
Но рассмотреть, как следует её, я не успел, потому что Василиса уже нажала кнопку звонка, и внутри послышались шаркающие шаги.
Нам открыла женщина в толстых очках, которые делали её глаза огромными, как у филина. Она едва заметно, одними уголками губ улыбнулась, поразительно, но улыбка была искренней, как будто мы не квартиранты, а долгожданные родственники.
— Заходите, гости дорогие! — протянула она уверенным сопрано, отступая вглубь коридора.
Я переступил порог и сразу осознал две вещи: во-первых, я «попал», а во-вторых, попал в музей.
Но не в тот, где ценности чахнут под стеклом, а в такой, где вещи продолжают жить просто потому, что их забыли выбросить. На стенах обои настолько древние, что они, казалось, помнили Ленина не бронзовым истуканом, а живым человеком, лихо раскатывающим на броневике, причём прямо здесь, под окнами этого дома на Большой Морской.
Настоящая свалка истории.
Бра на стенах — тяжёлые, из потускневшей латуни. Подобные я видел разве что при Хрущёве. И мебель под стать: допотопная, массивная. Создавалось ощущение, что её не вносили в квартиру, а возводили сразу на месте, как бастионы.
В воздухе пахло нафталином и дымом дешёвого табака.
— Тут у нас шикарный вид с балкона! — женщина уже шла к балконной двери, хватаясь за ручку.
Я не понял, кого она имела в виду под «у нас» и не собиралась ли она жить с нами во время нашего визита, но дверь так и не открылась, из-за чего момент получился смазанным.
Она недовольно крякнула, потянула всем весом, и дверь неохотно, со скрипом поддалась, выпуская в комнату сырой воздух и звуки падающих капель.
Судя по тому, что творилось за окном, погода уже даже вычеркнула солнце из воспоминаний — так ветреная сердцеедка забывает клятвы любви, данные влюблённому юноше. На смену весенней нежности пришёл режим «небольшое стихийное бедствие, чтобы никто не расслаблялся».
На Петербург обрушился плотный дождь со снегом.
— У нас тут шикарный вид на Исаакиевский собор! — провозгласила тётка, не смущаясь ни дождём, ни мрачным небом, которое превращало весь мир в акварельный рисунок, выполненный исключительно серыми цветами.
Она вышла на балкон и обернулась, жестом приглашая нас полюбоваться. Я шагнул следом, ожидая увидеть купола, колоннады, что-то величественное.
Но, как и следовало ожидать, я увидел лишь двор-колодец, по бокам стены, небо всё ещё где-то наверху, а Исаакиевский собор можно увидеть только, если взлететь на воздушном шаре.
Там, куда она показывала, был балкон соседнего подъезда, который был расположен перпендикулярно нашему.
На этом балконе, под козырьком, игнорируя непогоду, сидел колоритный мужчина в тельняшке и ярко-красных трусах. У него была щетина, которая могла бы конкурировать с колючей проволокой, но тем не менее, не была способна скрыть одухотворённое выражение его лица. Перед «морячком» стоял стеклянный столик, а на столике — бутылка водки с голубой этикеткой и надписью «Русская эскадра».
Наш сосед приобщался к эскадре, поднося рюмку ко рту. И
