«Московской» нёс нас сквозь серый февральский город. За окнами проплывали панельные дома, рекламные щиты, тёмные силуэты деревьев, которые ждали весны.
Мы доехали быстро, без всяких пробок.
Метро встретило нас суетой, не столько звуками, сколько самой атмосферой. Первым встречал гул работающих эскалаторов. Следом потянуло запахом нагретой изоляции и не очень сильным, но узнаваемым запахом креозота, которым когда-то давно пропитывали деревянные шпалы, и со временем он распространился на все ветки, даже туда, где шпалы уже давно железобетонные. Время было не в силах его выветрить. Он въелся в подземку навсегда.
Эскалатор спускал нас всё ниже. Рекламные щиты мелькали по бокам, провожая всё глубже — в недра подземного города, в одну из самых глубоких систем метро в мире.
В одном из переходов играл скрипач. В обычной жизни, чтобы оказаться на концерте, нужно заплатить немалые деньги за билет, занять своё место в зале и замереть в ожидании. Здесь же концерт возникал сам собой — стоило лишь сделать несколько шагов навстречу музыке.
Музыка лилась сразу со всех сторон, чуть печальная, с долгими нотами, которые тянулись, словно не хотели заканчиваться. Мужчина в зауженном, красивом и модном, однако теперь уже поношенном пальто, с традиционно распахнутым футляром у ног, играл что-то старинное, стилизованное под средневековое и при этом совершенно неузнаваемое.
Он казался совершенно отрешённым, всецело поглощённым таинством рождения мелодии. Не замечая людской суеты, он играл, и всё его тело плавно раскачивалось в такт ритму, словно в медленном, завораживающем танце. Лишь изредка его отсутствующий взгляд скользил по лицам прохожих и возвращался к открытому футляру у ног.
Повинуясь внезапному порыву, я опустил на истёртый бархат сторублёвую купюру — и был вознаграждён сдержанным, полным достоинства кивком маэстро.
Станция «Московская» — арочные своды, белый камень, ионизированный воздух. Сейчас был день, и народу откровенно мало.
Вежливые и лаконичные таблички на разных языках сообщили, что мы находимся в метро (спасибо, Кэп), а именно: на Московско-Петроградской линии.
С тяжёлым гулом подошёл метропоезд. Мы зашли в вагон, который оказался полупустым, и без труда заняли свободные места. Двери с шипением сомкнулись. Поезд дрогнул, ярко освещённая платформа скользнула назад, а вагон, стремительно набирая ход, погрузился в тёмный тоннель.
— Слушай, — сказал я негромко, чтобы не привлекать внимания, хотя в грохоте разгоняющегося вагона никто бы меня и не слышал. — Я сто лет не был в Ленинграде. И столько же — в метро.
Свет в вагоне мигнул, погас, зажёгся снова, Василиса быстрым взглядом осмотрела вагон и только после этого успокоилась.
— Ну и как ощущение? — спросила она, в большей степени, для поддержания разговора.
— Мне здесь нравится, — продолжил я. — Знаешь, этот гул как-то умиротворяет. Наверху вечно какая-то суета. А тут, едешь сквозь темноту, и никому до тебя нет дела. Удивительно успокаивает. Можно, наконец, выдохнуть.
Состав набрал скорость и пошёл ровно, мерно покачиваясь на стыках. Эту умиротворяющую картину нарушало лишь неровное мигание ламп: свет под потолком периодически вздрагивал, на долю секунды погружая вагон в полумрак и бросая на лица резкие тени.
Людей было мало: десяток человек в дальнем конце, женщина с тяжёлыми сумками, мужчина, который, судя по всему, решил, что лучший способ скоротать дорогу — это задремать, приобнимая сумку.
Поезд начал тормозить на следующей станции. Двери раскрылись, и в вагон хлынула толпа народа.
За несколько секунд все сидячие места заняли, однако нас никто не попросил потесниться.
Я настроился на очередной «прогон». На те самые минуты, когда ты ничего не решаешь, а просто позволяешь нести себя вперёд, сливаясь «с потоком», как учила Василиса.
Ситуация намекала на спокойствие, однако — в другом конце вагона что-то изменилось.
Я заметил это краем глаза — движения, слишком резкие для обычной толкотни. В сравнительно статичном вагоне, среди людей, их сумок, шарфов и капюшонов выделялись четверо.
Они были яркими. Кричаще-яркими. Кислотно-зелёные куртки, розовые шарфы, неоново-жёлтые шнурки. На вид — молодёжь лет восемнадцати, с лицами, которые ещё не научились ничего скрывать, и с той особенной наглостью, которая приходит к молодым существам, когда они сбиваются в стаю.
Эти четверо окружили мужика как стая гиен раненого буйвола.
Мужчина-жертва был пьян. Это читалось в том, как он стоял, как держал равновесие, как пытался сфокусировать взгляд. Лицо красное, опухшее, одежда мятая. Состояние, когда человек уже не контролирует ни себя, ни ситуацию вокруг.
— Ты пьянь, — сказал один из подростков, нарочито громко и с явным удовольствием.
— Бухарь, — подхватил второй. — Шваль. Синяк.
Мужик попытался отойти, но его толкнули. Он качнулся, схватился за поручень, но подножка — быстрая, ловкая, отработанная — сбила его с ног. Он рухнул на пол вагона, и звук удара был глухим, тяжёлым.
Подростки засмеялись. Громко, открыто, резко, неприятно для слуха. Один из них держал на вытянутой руке телефон, — снимал всё на видео, наклоняясь ближе, ловя реакцию жертвы.
— Если бы мы были возле Мойки, ты бы пошёл купаться и случайно утонул, — сказал третий, и в голосе его были нотки превосходства. — Калдырь.
Мужик поднялся, что-то бормоча бессвязное, пытаясь отойти к двери. Но они не пускали. Снова толчок, снова смех.
Я смотрел на других пассажиров. Женщина с сумками отвернулась к окну, хотя за окном была только тьма тоннеля. Мужчина, который дремал, вдруг сделал вид, что погрузился в сон ещё глубже. Парень в наушниках уткнулся в телефон, делая вид, что ничего не происходит. И так сделали все — делали вид, что не видят, не слышат, не участвуют. Отходили подальше, отворачивались.
Ничего не происходит. Мы не видим. Мы не слышим. Это не наше дело.
Василиса рядом со мной не отворачивалась, она смотрела внимательно, и я бы сказал — с полицейским профессионализмом. Я заметил, как её пальцы сделали короткое, почти незаметное движение — пасс, который никто бы не различил в полутьме вагона. Её глаза были прищурены, и я вдруг понял, что она не просто наблюдает — она ещё и колдует.
— Эти четверо — шуликуны, — шепнула она так тихо, что услышал только я. — Водная мелкая нечисть.
Я поморщился. Мы все — двоедушники — не любили и почти не использовали слово «нечисть». Звучало оно неприятно и колюче, отдавая церковным ладаном и навевая мысли об осиновых кольях.
Нечисть означает, что мы буквально грязные, грязь этого мира и часть нашей природы — это нечто плохое, скверное.
Мы не знали точно, но фанатикам это слово наверняка нравилось, ведь
